Осмотр не был ни трудным, ни долгим. На ставнях третьей от лавки торговца подержанной одеждой лавки виднелась жирная стрела, острие которой было направлено в сторону улицы Сен-Жак. Молодой полицейский устремился туда. Он торопился, снедаемый беспокойством.

Ах! Его утреннюю уверенность как рукой сняло. Слова торговца подержанной одеждой стали для молодого полицейского жестоким ударом. Отныне становилось ясно: таинственный и неуловимый сообщник убийцы был настолько предусмотрительным, что просчитал все варианты спасения в случае маловероятного побега. Необыкновенная прозорливость этого человека превосходила все так называемые чудеса ясновидящих.

«Что лежало в этом свертке? – думал Лекок. – Одежда, это несомненно. Деньги, документы, фальшивый паспорт?..»

Добравшись до улицы Суффло, Лекок остановился и огляделся, спрашивая у стен дорогу. Это оказалось секундным делом. Стрела, нарисованная на лавке часовщика, указывала на бульвар Сен-Мишель. Молодой полицейский продолжил путь.

«Попытка сообщника, – размышлял Лекок, – отдать сверток торговцу подержанной одеждой провалилась. Однако сообщник не тот человек, который мирится с поражением… Он наверняка принял другие меры предосторожности. Хорошо бы догадаться, что это за меры, чтобы опередить его!..»

Подозреваемый пересек бульвар Сен-Мишель и пошел по улице Мсье-ле-Пренс, о чем красноречиво свидетельствовали стрелы, нарисованные папашей Абсентом. Лекок тоже направился по этой улице.

– Есть одно обстоятельство, которое успокаивает меня, – шептал молодой полицейский. – Это поведение Мая в лавке торговца, его растерянность, когда он узнал, что у этого человека для него ничего нет. Сообщник, сообщивший Маю о своих намерениях, не смог предупредить его о неудаче. Значит, в настоящее время подозреваемый располагает только собственными средствами… Условная цепь, связывавшая его с сообщником, порвана, разбита. Между ними больше нет договоренности, нет общей системы, нет планов… Нельзя допустить, чтобы они встретились. Только и всего!

Лекок радовался, что ему удалось добиться перевода Мая в другую тюрьму. Он, предполагая, что выиграет партию, торжествовал, хвалил себя за свою недоверчивость. У него были все основания полагать, что сообщник пытался оставить сверток накануне того дня, когда подозреваемого перевезли в другую тюрьму. Это предположение объясняло, почему Мая не смогли предупредить…

Идя от стрелы к стреле, молодой полицейский добрался до театра «Одеон». Опознавательных знаков больше не было, зато он увидел под сводами галереи папашу Абсента.

Старый полицейский стоял перед прилавком книготорговца и делал вид, будто внимательно рассматривает иллюстрированный журнал. Молодой полицейский направился к своему коллеге развязной походкой парижского шалопая, в костюм которого был одет.

– Ну?.. – спросил Лекок. – Где Май?

– Там, – ответил папаша Абсент, показывая взглядом на колоннаду унылого здания.

Действительно, подозреваемый сидел на ступеньке каменной лестницы. Упершись локтями в колени, он закрывал руками лицо, словно хотел спрятать от прохожих свое отчаяние. Вне всякого сомнения, сейчас он думал, что погиб. Один, без единого су, посреди Парижа… Что с ним будет?

Он, безусловно, знал, что за ним следят, наблюдают, идут по пятам, и отчетливо понимал, что при первой же попытке встретиться с сообщником, при первой же возможности дать о себе знать он выдаст свою тайну. Эту самую тайну, которую он ценил дороже жизни и которую до сих пор хранил, идя на многочисленные жертвы, благодаря своей удивительной энергии и хладнокровию.

Лекок долго молча смотрел на этого несчастного человека, которого, тем не менее, уважал и которым восхищался. Потом он повернулся к своему старому коллеге:

– А что делал подозреваемый, – спросил он, – по дороге?

– Он заходил к пяти торговцам подержанной одеждой, но безрезультатно. Отчаявшись, он обратился к старьевщику, который проходил мимо с тюком старого барахла на плече, но они не договорились.

Лекок покачал головой.

– Мораль всего этого, папаша Абсент, такова, – сказал он. – Между теорией и практикой лежит огромная пропасть. Вот подозреваемый, которого опытные люди приняли за отпетого негодяя, жалкого циркача – так умело он говорил о горестях и превратностях своего существования… Теперь он сбежал из тюрьмы, оказался на свободе… И этот так называемый бродячий циркач не знает, как превратить свою одежду в деньги. Артист, создававший иллюзии на сцене, исчез. Остался человек… человек, который всегда был богатым, который ни к чему не приспособлен в этой жизни!..

Лекок замолчал: Май встал. Молодой полицейский находился шагах в десяти от Мая и отчетливо его видел. Несчастный был мертвенно-бледным. Весь его облик свидетельствовал о подавленности. В глазах читалась нерешительность. Возможно, он спрашивал себя, не разумнее ли добровольно сдаться тюремщикам, поскольку средств, на которые он рассчитывал, совершая побег, не было.

Но вскоре Май стряхнул с себя оцепенение, временно охватившее его. Его глаза заблестели. Сделав жест, в котором чувствовались угрозы и вызов, он спустился по лестнице «Одеона», пересек площадь и пошел по улице Ансьен-Комеди. Теперь он шагал уверенно, как человек, у которого есть цель.