– Вадиков на свете много… – сказал папа.

– Пожалуй, – согласилась Людвига Густавовна. – Я вам сообщу, что мне известно о молодом человеке, а вы скажете, ваш это Вадик или не ваш.

– Я занимаюсь с его дочкой. Дочке восемь лет и зовут Элеонорой. – Мама думала, что бы еще такое сказать, и не нашла.

– Дочку я в казино не видела. В наше заведение-с детьми не приходят. Наш Вадик живет в Москве не очень давно. Он приехал с Западной Украины.

– Сходится, – сказал я. – И наш Вадик из Бендер. Его жена при мне сетовала, что ей в Москве не нравится – в Бендерах лучше.

– Мы сейчас его вычислим! – потерла ладошки Людвига Густавовна и затянулась папиросой. – Он ходит в синем пальто и носит радиотелефон в кармане.

– Они теперь все ходят с радиотелефонами. Слабая примета, – засомневался папа.

– Согласна, – задумалась Людвига Густавовна. – Есть еще один штрих: через каждые три слова повторяет «заметано».

– Точно, он! – обрадовался я.

– Похоже, – подтвердил папа, – очень похоже.

– Похоже?! – воскликнула мама. – Да он пришел ко мне с вашей, Людвига Густавовна, запиской!

– Ах я старая дура. Сама рекомендовала вам молодца, а теперь веду расследование… Чертов склероз… – Людвига Густавовна от смущения закурила новую папиросу.

– Дело не в возрасте. Я сам часто забываю самые простые вещи-.. – сказал папа, чтобы замять неловкость.

– Хорошо, голубчик, я постараюсь разузнать о возможностях и намерениях Вадика и через пару дней сообщу…

Распрощавшись с дамами, мы еще полчаса посидели на кухне. Мама мыла посуду. Мы с папой курили по «последней». С курением в нашей семье случился курьез. Когда мне исполнилось восемнадцать лет, я начал курить открыто при родителях. До этого смолил по подъездам. Первые три месяца моего открытого курения родители тихо и систематически меня изводили. В нашей семье не принято ущемлять права друг друга. Поэтому мама и папа ходили кругами, пытаясь действовать мне на психику незаметно. Папе антиникотиновая пропаганда давалась плохо, поскольку ему приходилось вести ее с сигаретой в зубах.

Однажды папа предложил бросить курить вместе. Месяц мы дома не курили. Я продолжал потихоньку курить в консерватории. Как-то я залез к папе в карман за мелочью для булочной. В кармане папиного плаща хранилась початая пачка сигарет. Оказывается, мы оба курили потихоньку друг от друга и от мамы. Я выложил перед папой доказательство его обмана и тут же достал свою пачку. Папа поглядел на сигареты, потом на меня. Мы переглянулись и скрючились от смеха. Застав нас в таком положении, мама ничего не могла понять. Пришлось раскрыть обман маме. С тех пор разговоров о вреде курения в доме не велось.

Перед сном папа сказал:

– Людвигу Густавовну нам послал сам Бог. Пусть наведет справки о Вадике. На всякий случай не помешает составить с ним письменный договор. Квартира – наша единственная ценность.

Людвига Густавовна позвонила через два дня.

– Вы, Женя, не могли бы с папой проводить меня сегодня на работу? Мне не хочется говорить по телефону.

Семейство Рэй обитало в переулке Сивцев Вражек. Мы застали Людвигу Густавовну за последними штрихами туалета:

– Я приношу глубокие извинения, но в моем возрасте макияж призван не подчеркивать, а скрывать. Еще десять минут, и я закончу работу над своим портретом.

Мы с папой уселись на полукруглый диванчик и стали осматриваться. Напротив нас, на стене, в массивной раме надменно щурился супруг хозяйки дома Адольф Рэй. Людвига Густавовна потеряла мужа в самом конце войны. Траурный треугольник пришел из Берлина. Адольф Иванович Рэй прошел войну переводчиком. При Хрущеве выяснилось, что он вовсе не погиб в Берлине, а был препровожден из Германии в магаданский лагерь, где его благополучно в сорок девятом расстреляли. Такой поворот событий никого в семье не удивил. Удивительно другое, как дворянин с немецкой и итальянской кровью пережил на свободе все довоенные годы.

Мы шли в сторону Арбата. Людвига Густавовна вела нас под руки.

– Друзья мои, что я вам могу сказать. Господа вроде Вадика – это особый народ. Они живут по законам волчьей стаи. Понятие «благородство» им неизвестно. Понятие чести имеется, но не в нашем, а в волчьем смысле. Я не удивлюсь, если узнаю, что Вадик убил корейца Кима, чтобы занять его место.

– Выходит, Вадик просто бандит! – воскликнул папа.

– Не исключено, – спокойно подтвердила Людвига Густавовна. – Но из этого не следует, что он вас обманет. В природе сытые хищники ходят на водопой и спокойно пьют воду вместе со своими жертвами.

– Слабое утешение, – заметил папа. – Что же нам делать?

– Материальное положение Вадика, насколько я знаю, позволяет ему купить вашу квартиру. Ему принадлежит половина казино. Другой половиной владеют итальянцы, два брата из Милана. И еще Вадик торгует детской одеждой. На детские товары льготные налоги. Любой потенциальный покупатель вашей квартиры может оказаться волком. Это вы, по крайней мере, уже знаете… Вот мы и пришли.

За углом светил смешными фонарями старый Арбат. Мы остановились возле обновленного особняка. Над входом пульсировала световая реклама «Казино DOG-GROUND». Людвига Густавовна протянула нам руки. Мы поблагодарили Людвигу Густавовну и побрели домой. По дороге я думал, что и в моей жизни появилась своя «Собачья площадка». Смутная тревога, жившая внутри с детских лет, сжала мне сердце.