Тверской знал, что времени у него осталось лишь на то, чтобы пройти свой путь до конца. А потому шаги его были выверены с той точностью, которая даётся лишь предопределением судьбы, вымоленным у Господа страданием и душевной скорбью не за себя, но за многих.

Вернувшись из ордынского плена (а как ещё можно назвать невольное гостевание у Узбека?), прежде всего он наказал Новгород. Наказал так, как мятежники того и заслуживали - жестоко. И не мог поступить иначе.

Битва возле Торжка закончилась полным разгромом новгородцев. Зная вину перед великим князем и не ожидая пощады, бились они отчаянно и отважно. Но устоять против железной тверской дружины, к тому же на сей раз подкреплённой Тайтамеровым войском, не могли. Сам Торжок в конце концов взяли в приступ. Теперь уж тверичи сполна вымещали обиды. И много было печали.

Заняв Торжок, Михаил Ярославич велел раскатать неприступный торжокский кремль и начисто срыть валы перед ним, дабы забыли новгородцы ставить оплоты против Руси. Такого унижения ещё не испытывал Великий Новгород.

Однако из всех своих ненавистников казнил великий князь лишь Федьку Ржевского. Да что Ржевский - как жил для людей безрадостно, так и на виселице висел уныло, даже тверичам не веселя взгляд. Всем было понятно, что не в нём суть. А вот, скажем, Юрьева брата Афанасия, взятого в плен, Тверской отпустил на том условии, что тот вернётся в Москву. Опять же ясно, что не в Афанасии корень, да вот беда, корень-то общий - ни чести, ни совести! И был-то один среди всего Даниилова выводка вне породы - Александр! Так ведь помер…

А Афанасия-то, между прочим, зря отпустил…

С Новгородом же кое-как урядил мир на новой грамоте. Грамота была пространна, сулила возвратить великому князю и прежние льготы, и старые долги, и откуп за измену аж в двенадцать тысяч серебряных гривен… Однако первым Михаил Ярославич и сознавал, что грош цена этой уже не Феоктистовой, а филькиной грамоте. Да только не было у него возможности по-иному, прочней уладиться с новгородцами - не пустошить же землю! Не топить же в крови - над мёртвыми старших-то не бывает! А что касается якобы жадности, в которой после его упрекали, так, между прочим, и не получил он с Новгорода ни тех пресловутых двенадцати тысяч, ни иных великокняжеских льгот, щедро вписанных в грамоту. Да потому что не ради денег или своей выгоды воевал он новгородцев, но опять же ради мира.

Даже этот, явно недолговечный мир был важен для великого князя, как важна была любая возможность приуготовления ко встрече с Юрием, которая (он-то знал!) была неотвратима. Ан времени на приуготовления вовсе не оставалось! Не то беда, что кувшин с трещиной, а то, что влагу не держит!

Само собой, вскоре Афанасий нарушил данное им слово и вернулся на Новгород, да с такими вестями, что у новгородцев, знать, голова кругом пошла! Давай опять на вече кричать!

Да ладно б только воздух ором тревожить, а то ведь экую забаву придумали: кто на кого донесёт, тот и кум! То есть, ежели, предположим, сосед на соседа умел клевету нанести, то того соседа, которого по клевете признали виновным, немедленно топили в Волхове, а тому соседу, что сумел доказать свою клевету, в надлежащих и соответственных его положению долях следовало передать имущество первого, альбо какое иное вознаграждение. Лихо задумано!

Эх, что здесь началось! Как принялись кидать с мостов «изменщиков», так не скоро остановились, потому как кто ж на Великом Новгороде ни разу-то от одной власти под другую не перекидывался? Многих забили действительно из тверских сторонников, но многих и вовсе по пустому навету - скорее из какой прежней обиды, ну а чаще, конечно, по зависти. До чего дошли - холопов, что на своих господ указывали, слушать начали! А ведь всякому ведомо: рабы-то новгородские - сплошь соглядатаи да шишиги московские!

Кто и выдумал такое нелепое, ни с чем несообразное уложение? Ведь прежде-то во всех грамотах новгородцы непременно оговаривали требование: ни в коем разе не слушать князю холопских доносов на своих господ?

Приходившие в Тверь из Великого Новгорода купцы прямо страсти рассказывали о том, что там делалось!

–  Бессудны казни творят каждый день! Истинно, озвероватились точно!

–  Не иначе ополоумели плотники!
– дивились тверичи. Ну так ясно: народ-от не сам по себе полоумеет, а лишь тогда, когда то полоумство коим тихим умникам надобно!

А далее и того хужее: уж всех друзей Михайловых вроде перекидали с мостов, а только больше озлобились. Злобу-то как в душе удержать? Хоть бери топор да беги на Тверь! Ан здесь опять мутноумные бояре, Москвой купленные, на Соборной площади в уши зудят:

«Отомстим за Торжок! Попомним унижение великому князю! Умрём за Святую Софию!» Да вот что примечательно, кто более всех орёт, тот чтой-то не помирает никак!

А Афанасий, что ни день, про новые успехи брата рассказывает! Кичится братом-то: что, мол, Юрию тот Михаил Тверской, коли он уж саму царёву сестру, как козу, за титьки потягивает!

Словом, вроде бы и вовсе ни с того ни с сего наново начали клонить плотники на войну…

Что делать? Оставлять за спиной враждебный Новгород, в то время когда беда надвигалась с востока, было нельзя. И тогда в другой раз двинул великий князь тверские полки на запад.

Дорого стоил Твери тот новгородский поход великого князя. Единственный из его походов, закончившийся сокрушительным поражением. Да ведь и то сказать: не от людей понёс Тверской то свирепое поражение, а от иных сил, над которыми люди не властны.