Саломея попыталась вывернуться, но держал он крепко и дышал в ухо, а потом за ухо и укусил, небольно, но…

– Далматов, прекрати!

– У меня, между прочим, имя имеется… и вообще, ты моя законная жена. Я имею полное конституционное право кусать свою жену за уши. И не только за уши.

– Далматов…

– Нет таких.

– Илья! Мы… мы серьезным делом заняты! А ты со своими глупостями… и вообще… брак фиктивный!

– Кто тебе такое сказал?

– Ты!

– Я?! Когда?

Наверное, она бы нашлась с ответом, едким и остроумным, или хотя бы достаточно злым, чтобы он отступил. Определенно нашлась бы.

Только времени не дали.

Полицейская машина, мигнув фарами, медленно выползла со двора. Следом уехала и вторая, неприметная, грязная. «Скорая» с телом Ольги убралась еще раньше.

– Вот и все, – произнес Далматов, сразу сменив тон.

Все.

Дом снова темен, замкнут.

На белом покрывале газона остались черные следы шин. И собственные Саломеи еще не занесло снегом, хотя с такого расстояния их не разглядеть.

– Идем?

Далматов протянул руку и мягко спросил:

– Может, все-таки останешься?

– И отпустить тебя одного?

– Собственница. – Он щелкнул ее по носу.

– Вся в тебя…

И все-таки неспокойно. Сердце колотится как безумное. И то холодно, то жарко. Горло опять сдавила невидимая рука. Это паника. Всего-навсего паника. С нею Саломея справится.

Но чем ближе к дому, тем страшней.

– А если нас…

– Поймают?

– Да.

– Посадят.

– Ты издеваешься?

– В какой-то мере. Рыжая, ты что-то сильно боязливой стала. Да, если поймают, задержат. Будет неприятно, но не более того… всегда можно договориться.

Он шел к дому быстрым решительным шагом, и Саломее вновь не оставалось ничего, кроме как идти следом.

Или вернуться к машине.

Трусливая мыслишка, но чем дальше, тем более привлекательная. В конце концов, должен же кто-то сохранять ясность мышления? И вообще, если Далматова арестуют, то Саломея его вытащит… а если арестуют обоих…

Дом выглядел еще более мрачным, нежели при первом с ним знакомстве. Наверное, потому, что теперь Саломея знала о произошедшем несчастье.

Дом не сберег хозяйку.

И сейчас был печален. Он смотрел на Саломею темными окнами, сквозь тяжелые решетки, будто прицениваясь, решая, стоит ли она, незваная поздняя гостья, доверия.

Стоит.

И дверь Далматову открыл, подыграл. Поддался.

Впустил в темную прихожую, в которой пахло сигаретами, должно быть, курили полицейские…

– Нет, – сказал Далматов шепотом, когда рука Саломеи потянулась к выключателю. – Очень тихо. Постой. Глаза привыкнут к темноте.

Он уже ориентировался легко, пожалуй, чересчур уж легко.

Ступал мягко, беззвучно.

И Саломею тянул за собой. Она старалась идти шаг в шаг, след в след, чтобы тоже тихо, но получалось много хуже, чем у Далматова. Сама себе Саломея казалась неоправданно громкой. Она слышала и как шелестит одежда, и как поскрипывают сапоги.

– А если… – Ей вдруг представился убийца, затаившийся в тишине спальной комнаты.

Или в гостиной.

В воображении Саломеи убийца был огромен, черен и держал в руках топор. А макушку его украшал красный новогодний колпак. Картина эта была столь нелепа, что Саломея зажала рукой рот, чтобы не рассмеяться в голос.

Истерика.

Всего-навсего истерика.

– Тише, – одними губами произнес Далматов.

Он в темноте видел. И ступал бесшумно, а может, вновь дом позволял ему подобную вольность в надежде, что он, Далматов, отомстит за хозяев.

Дом по ним тосковал.

Первый этаж.

Вереница комнат, большей частью нежилых. В них пахнет пылью и запустением, и нос свербит, приходится тереть, с трудом сдерживая чих.

Нельзя.

Если здесь и вправду прячется убийца, то спугнуть его легко.

Но комнаты пусты.

В шкафу, дверцы которого распахнул Далматов, только шубы висят.

Лестница.

Второй этаж. Темный коридор. Двери закрытые. Черные квадраты картин. Пейзажи? Портреты? В темноте не разглядеть, да Саломея не очень-то и пытается.