Шрифт:
– Тогда в чем его обвиняют?
– В желании причинить вред королю. – Екатерина поднялась, что требовало от нее немалых сил. – Он, испытывая ненависть к своему королю и сюзерену, а тако же будучи человеком, не чуждым искусства искусств [7] , совершил то, что противно самой сути человеческой. Он отступился от веры. И у проклятого Козимо приобрел восковую фигуру короля, над которой читал заклятия, тыкал в нее раскаленными иглами, держал над пламенем свечи, отчего твой дорогой брат испытывал невообразимые мучения…
7
Искусством искусств называли магию.
– Неправда!
Маргарита побледнела.
Он не мог… ее Бонифас не мог!
Все ложь… матушка просто отыскала способ нарушить собственное слово, не нарушая его… простила заговор, но не это…
– Суд признал его виновным.
– А он…
– Упрямо отрицает очевидное. – Матушка покачала головой, будто сожалея о такой неуступчивости.
– Я… я хочу увидеть его.
Зачем?
Маргарита не знала, как не знала, сумеет ли она заглянуть в глаза человека, которого отчаянно желала спасти, а вместо того погубила… и что он скажет ей?
Проклянет?
Маргарита сама проклинала себя… а он… он был печален.
И усмехнулся:
– Ты пришла.
– Пришла.
Надобно упасть на колени, пусть и грязна камера, в которой он ждал смертного своего часа. Матушка позаботится, чтобы ожидание это не продлилось долго. Надобно молить о прощении… а Маргарита только и могла, что стоять, смотреть… не способна была лишь насмотреться.
– Тебя обманули, бедная моя королева… – Он заговорил первым, и голос, хриплый, надсаженный, казался чужим. – Что они пообещали?
– Помиловать тебя.
– Помиловать… – Он покачал головой, укоризненно, будто удивляясь тому, что Маргарита и вправду поверила.
Она сама себе казалась глупой… ведь поверила же, как есть, поверила.
– Ты меня ненавидишь?
Ей почему-то безумно важно было услышать ответ на этот вопрос. И она шагнула ближе, взяла его за руки, поразившись тому, что руки эти, некогда сильные, ныне были вялы, холодны.
Изранены.
Матушка сказала, что Ла Моль признался во всем, но Маргарита видела, как получили это признание.
– Разве я могу ненавидеть тебя?
Его глаза остались прежними.
И лицо не тронули. А одежда скрывала раны на теле…
– Я отдал тебе свое сердце. – Он коснулся губами ее пальцев. – И я не попрошу его вернуть… ты ошиблась, моя королева… все ошибаются. И в том, что случилось, есть моя вина. Я слишком поспешил… мне следовало молчать, пока все не сложится так, как…
Он целовал ее руки.
А Маргарита плакала, уже открыто, не способная справиться с горем. Он же, единственный мужчина, который любил ее, шептал:
– Не приходи… я не хочу, чтобы ты видела это… чтобы мучилась… забудь все, что видела здесь… помни… помни о том вечере… обо всех наших вечерах, только не приходи…
Разве позволили бы ей?
Она желала остаться у себя, сказалась больной, но матушка в болезнь не поверила. Пожалуй, даже если бы Маргарита была на смертном одре, она нашла бы способ заставить ее встать.
– Ваше поведение истолкуют превратно, – сказала она своим неприятным голосом, сам звук которого заставлял Маргариту вздрагивать. – Что скажут? Что ты скорбишь о своем любовнике…
– И это правда.
– Он изменник. Он желал смерти королю. И понесет за то наказание…
– Вы просто его ненавидите, матушка…
И Екатерина ничего не ответила. Ненависть? Нет, чересчур уж сильное чувство для того, кто заслужил лишь презрение самонадеянностью своей, а то и откровенной глупостью.