Шрифт:
– Одевайся, – приказала она дочери. – Нас ждут…
На Гревской площади было людно. Весь Париж, казалось, собрался для того, чтобы узреть казнь. И глядя на толпу, в которой было все – скрытый гнев, презрение, возмущение, ожидание жадное, – кроме сочувствия, Маргарита чувствовала себя чужой.
Людям.
Месту.
Она коснулась золотого сердца, скрытого под тканью, и прикосновение это наделило ее силами.
Сидеть прямо.
Улыбаться.
И пусть непролитые слезы застилают глаза, пусть хочется кричать во весь голос, она сумеет найти в себе силы… сумела… Маргарита почти и не помнила казнь.
Крики вот.
И матушкин свистящий шепот. Дурноту, что накатила вдруг… страх, что все увидят ее слабость… и отчаянное желание вырваться из золотой клетки Лувра.
Вернувшись во дворец, Маргарита без сил рухнула на постель. Она лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, целую вечность. Во всяком случае, ей показалось, что минула вечность, на деле же – всего несколько часов.
Решение пришло само собой.
И вернуло способность дышать. Думать.
Она должна вернуться. И забрать его сердце. Она обязана сохранить его, ведь Бонифас сам сказал, что сердце его принадлежит Маргарите. Она…
Маргарита сумела выбраться из Лувра, и стражу подкупить… ей принесли не только сердце, но и голову.
Она вглядывалась в посеревшее лицо, черты которого исказила, изуродовала смерть. Гладила ставшие липкими волосы, шептала, что вовсе не желала никому зла, что не имела права поступить иначе, она предана своему королю…
Брату…
Она целовала мертвые губы, мечтая, чтобы, как в сказке, Ла Моль ожил, ведь слезы истинной любви способны сотворить чудо.
Только в сказке.
В жизни от головы исходил дурной запах, и не было в ней ни капли жизни, однако Маргарита не могла и помыслить о том, чтобы расстаться с нею. И придворный алхимик, каковому случалось выслушивать весьма странные просьбы, почти не удивился. Он выслушал королеву, на бледном лице которой застыла маска отрешенности, и поклонился:
– Я все сделаю в лучшем виде, ваше величество.
После его ухода Маргарита подошла к окну. В мутном запотевшем стекле отражалась она, бледная тень самой себя.
– Все должно было быть иначе, – сказала Маргарита, коснувшись волос, в которых ей виделись нити первой седины. – Все должно было быть иначе…
Она все-таки уснула, забылась тревожным сном, происходившим от вина и зелья, которое дал ей тот же алхимик. Во сне Маргарита видела иную жизнь.
И свадьбу свою.
И Генриха, который взирал на супругу не снисходительно, с пренебрежением, а с любовью. И она отвечала на эту любовь. Они ступали вдвоем, рука об руку, глядя друг на друга, и тенью следовал по пятам ее Бонифас, которому в этой жизни суждена была иная судьба.
Иная любовь.
И золотое сердце он поднес бы другой женщине, но Маргарита не испытывала бы к ней ревности, напротив, сумела бы радоваться… все бы радовались…
– Все должно было быть иначе, – повторила Маргарита позже, когда алхимик – она жадно вглядывалась в темное его лицо, скрытое под капюшоном, гадая, столь ли оно уродливо, как о том говорят – принес ей шелковый короб.
– Все так, ваше величество, как тому суждено было стать, – отвечал он хриплым голосом. – И никак иначе. На все воля Господа.
Неужели?
И значит, Господь пожелал, чтобы Маргарита была несчастна? Чтобы умер Бонифас, который верил столь истово, столь яро, как никто иной? Чтобы состоялась кровавая жатва в ночь святого Варфоломея?
Войны, болезни, смерть?
– Какой в этом смысл? – Маргарита приняла короб, от которого теперь исходил терпкий запах трав и зелий.
– Только Ему то ведомо, – ответил алхимик с низким поклоном. – Но поверьте, что ни одному человеку не в силах преодолеть судьбу, каковая ему предначертана…
Знать бы еще эту судьбу.
Маргарита после ухода странного этого человека, чьи слова против воли уязвили ее в самое сердце, долго сидела, думая над тем, какова же ее собственная судьба?