Районная библиотека выглядит современно. Она по-прежнему носит имя писателя, хотя по большей части выдает посетителям фильмы. Внутри обстановка не слишком уютная, и, полагаю, это сделано намеренно, чтобы отвадить любителей просиживать за столами долгие часы. Скорее гипермаркет, чем место для вдумчивого чтения. Но я все равно ее люблю, потому что сумел приручить. Здесь царит чисто книжная тишина. Книги в основном новые, они пахнут клеем и типографской краской, опровергая расхожий стереотип о вечной пыли библиотек. Я сажусь за свободный стол, втиснутый между полками со спортивной и научной литературой, обезопасив себя от снующих туда-сюда читателей. Вешаю на спинку стула промокший пиджак, отключаю мобильник, вынимаю из конверта рукопись, смахиваю капли влаги с верхней страницы и превращаюсь в корректора. Я твердо настроен вымести вон все опечатки и исправить все орфографические ошибки — последствия эпидемии безграмотности, охватившей молодых авторов. Я усердно тружусь до самого вечера.

От редсовета осталась одна видимость. Я понял, что все кончено, в тот день, когда обнаружил в издательском плане название книги, которую мы даже не обсуждали. Мы по-прежнему делаем вид, что что-то такое решаем, совершаем ритуальные телодвижения, но… Достаточно, чтобы проскользнула одна-единственная плохая книга, и сеть перестает служить сетью. Решение о том, какую рукопись принять, а какую отклонить, всегда чревато ответственностью, даже если выпускаешь по триста книг в год. Существует десять четких правил, которыми мы руководствуемся при отборе текстов: священная принадлежность к одной из литературных серий (для книг, не годящихся в серию, изобрели такую фишку, как «отдельный проект»); стратегически точная дата выхода книги (противоядие: умножение до плюс-минус бесконечности числа окололитературных событий); модная тема (опровергается эффектом неожиданности); нацеленность на получение литературной премии (не работает в условиях продажности жюри); нехватка денег (вопрос решается путем вливания денег); новизна жанра, способного произвести фурор (если его не затмит еще более новый жанр, способный на еще более мощный фурор), — ну и так далее. Эти ясные правила, обойти которые легче легкого, нужны лишь для того, чтобы относительно уверенно произносить: «Мне нравится» или «Мне не нравится», махнув рукой на два десятка других, куда более смутных, но в конечном счете и диктующих выбор. Эти туманные мотивы слагаются из личных вкусов и культурных пристрастий: нравятся книги, похожие или, напротив, решительно не похожие на те, что ты знаешь давно и любишь; нравятся те, что заставляют злиться; нравятся те, что напоминают юность и учителей, не говоря уже о друзьях и возлюбленных, — чем не причина, чтобы принять рукопись к публикации? Талантливый человек талантлив во всем, в том числе в том, как целуется.

Я занимаю единственное кресло — это моя привилегия, и я ею дорожу. Остальные кружком сидят на стульях. Все они — герои романа, который мы совместными усилиями сочиняем уже много лет. Каждый играет свою роль. Я точно знаю, кому какую рукопись отдать на рецензию, если хочу ее зарубить. У каждого свои предпочтения. Некоторые чувствуют читателя лучше, чем другие, у них легкая рука. Кое у кого есть нюх на новое. Эти призывают к риску. Иногда время доказывает их правоту, но перед финансовым руководством они всегда виноваты.

Существуют редсоветы, состоящие исключительно из знаменитых писателей: молодую литературную поросль они отбирают из числа наиболее достойных и заботливо взращивают. Эта дорогостоящая схема неплохо работает в области высокой литературы и эссеистики. Проблемы у них обычно начинаются по мере приближения к основе основ ремесла — умению удержать издательство на плаву. Момент принятия решения о публикации настолько чарует широкую публику, что многие склонны считать, что в нем-то и состоит работа издателя. На самом деле она с него только начинается.

В нашем издательстве редакционный совет — собрание профессионалов, представленное не столько писателями, сколько читателями.

— Первым делом надо решить, кто займется романом, который оставила бросившая нас Валентина, — начинает Менье. — Довериться этой девчонке было явно не лучшей идеей.

— Принимаю этот нежный упрек на свой счет. Беру работу с текстом на себя.

— А может, воспользоваться предлогом и вообще его отклонить? Рукопись-то слабенькая. Какая-то история несчастных подростков… Кто-нибудь ее читал?

— То есть ты предлагаешь дать от ворот поворот начинающему автору, уже получившему наше согласие?

— Ну вряд ли она сможет нам сильно навредить.

— Тебе, может, и нет, но лично я буду испытывать жгучий стыд до конца своих дней.

— Мне вносить этот поучительный обмен мнениями в протокол? — вмешивается Сабина.

— Обязательно. В нем каждое слово — золото. Короче говоря, я лично займусь этим текстом, и мы выпустим симпатичную книжку. Она получит премию за лучший дебют, засветится во всех журналах под рубрикой «Книжные новинки» и тихой сапой проникнет в книжные магазины и на соответствующие сайты. Бестселлером она не станет, но и убытков нам не принесет. Теперь поговорим о новом романе Бальмера. Марк, ты его прочитал?

— Да. Бог свидетель, я обожаю Бальмера и всегда его защищаю, но на этот раз он меня, честное слово, разочаровал. Мне очень жаль, но эта история про корабль, затерянный в Северном Ледовитом океане, пусть даже и с хорошенькими девушками на борту…

— А мне он показался интересным, — неожиданно объявляет Менье. — Ну, скажи, неужели сцены с собакой тебя не развеселили? И потом, композиция романа, построенная по принципу партии в домино, — удачная находка. В любом случае, мы рассчитываем на Бальмера. В это сумасшедшее время он понадобится нам очень скоро.

— И все-таки я предпочитаю его романы о любви и даже сборник рассказов «Плот „Медузы“»…

— Кто еще читал рукопись?

— Я читала, — говорит Сабина. — Но я же не член совета.

— Что не мешает тебе высказать свое мнение.

— Мне тоже больше нравятся его романы о любви, потому что я люблю читать про любовь. Особенно тот, про девушку-блондинку из Ирландии… Но новый роман тоже очень интересный. И потом, мне кажется, читателя полезно время от времени встряхивать.

— То есть ты бы его напечатала?