— Вы нашли переводчиков, согласных работать по ночам?

— Да легко. Сейчас подумываем, что надо делать переводы на какой-нибудь экзотический язык, просто ради хохмы. Только никак не договоримся на какой. Я голосую за лапландский, а Валентина — за чувашский.

— Я очень люблю поэзию Геннадия Айги.

— А у нас с месье Бальмером свой проект, — встревает Бико. — Он будет писать тексты, которые можно перемешивать. Перетаскиваешь куски с места на место, и появляется совсем другой смысл. Но это трудное дело, потому что я не хочу просто тасовать строчки по горизонтали, как в тестах «Китайский портрет». [33] Лучше бы по диагонали. Месье Бальмер на меня ругается и тянет резину, но я не обижаюсь, потому что потом все равно выйдет клево, он сочинит целую эпопею, такую грустную, что мы все обрыдаемся, пока будем ее читать.

Адель счастлива наконец встать с дивана.

— У меня все кости ломит и голова гудит. Я заслужила бокал вина.

— Моргон подойдет?

— А он достаточно моргонистый?

— Пусть попробует оказаться не. Прошу к столу!

Они проголодались, и еда — единственное, что может заставить их ненадолго замолчать. Когда я приношу картошку фри, они на радостях аплодируют, затем в благоговейной тишине снимают пробу. Она горячая, хрустящая снаружи и мягкая внутри, хотя не такая, к какой они привыкли, — строго откалиброванной по размеру и приготовленной из замороженного пюре. Ну как, ничего? Даже вкусно? Правда вкусно? Объедение! Уф, стало быть, я выдержал экзамен. Но меня ждет безмолвный поединок с Бико. Он смотрит на меня, я — на него. Решится или нет? Он еще стесняется. Наконец кивает. Я киваю в ответ:

— Да есть, есть.

И приношу ему кетчуп, который уже достал из холодильника. Он широко улыбается. Ну вот, я завербовал сообщника. Он аккуратно намазывает кетчупом обе половинки булочки, укладывает между ними мясо с ломтиком фуа-гра и отхватывает зубами здоровенный кусок. Мясо настолько нежное, что жуется легко, не хуже гамбургера.

— Вкуснотища! Фирменный «Биг-Робер»! — объявляет он, на миг перестав работать челюстями.

С этим утверждением согласны даже те, кто пользуется ножом и вилкой. Бальмер, никогда не жаловавшийся на отсутствие аппетита, и сегодняшний вечер — не исключение, рассказывает, как однажды пригласил друзей на ужин, собираясь разогреть в духовке замороженное мясо с картошкой, и как в последний момент у него сломалась плита. Угощение так и осталось замороженным, а гостям пришлось довольствоваться хлебом с кетчупом, даже не поджаренным. Молодежь хохочет. Мне-то эта история знакома — я был в числе гостей.

Адель говорит, что очень рада лично познакомиться с командой проекта «Лесная опушка» и благодарит ребят за то, что продемонстрировали ей, что это за штука. Кевин объясняет, что они с младшим братом подробно изучили сайты разных издательств, чтобы понять, кто чем занимается и в каком направлении им самим следует двигаться дальше.

— Я вам одно скажу, — добавляет Бико, — у вас в «Опушке» айтишников всего трое, так что далеко вы не ускачете.

— Погоди, Бико, — вмешивается Адель. — Я не собираюсь изображать из себя твою бабушку и выпытывать, кем ты хочешь стать, когда вырастешь, — по-моему, ты уже достаточно вырос и даже кое-чему научился… Я просто хочу спросить: как ты себе представляешь, что ты будешь делать через несколько лет?

— В смысле, после того как мы продадим «Лесную опушку» за бешеные бабки какому-нибудь мажору? Ну, я хочу в двадцать пять лет стать миллиардером и гулять по улицам в драных джинсах, свитере на три размера больше и бейсболке.

— Только не в бейсболке! — протестует Валентина.

— Ну ладно, без бейсболки. Короче, я хочу шляться по городу, пока меня не осенит очередная гениальная идея. Прикинь, да? Мы богачи, у меня в банке куча денег, а я делаю вид, что мне наплевать, и мотаюсь по всему свету, прыгаю в первый попавшийся самолет — само собой, в бизнес-класс, — так что иногда сам не знаю, куда меня занесло. То меня видели в Пало-Альто — говорят, после этого в корпорации «Оракл» начались неприятности; то засекли в офисе «Эппл» в Сиэтле, то заметили в Дубай, я выходил из здания «Ай-Би-Эм» — я был в гриме, но меня узнали… И вот гуляю я себе, глазею по сторонам и придумываю что-нибудь новенькое, чтобы заработать еще миллиард… Скажете, не круто? Не современно? Да про меня еще кино будут снимать!

— Однако, — заключает Бальмер. — Довольно свежий взгляд на труд издателя.

Я чувствую, как вокруг меня сгущается атмосфера тайного заговора. Коллеги пришли к единодушному мнению, что у меня глубокая депрессия. Они перешептываются на мой счет, собравшись у кофейного автомата, и обращаются со мной осторожно, как с яйцом. Осторожно, не разбейте! И вот — сначала чуть заметная трещинка, затем она ширится, из нее вытекает отвратного вида мозг, следом плюхается желтый шар жизнелюбия, и наступает пора скитаний по погруженным в мрак улицам города теней.

В действительности мои дела обстоят не так уж плохо, хотя, скажу честно, я не предпринимаю ровным счетом ничего, чтобы это стало известно окружающим; потому-то вокруг меня и витают эти тревожные флюиды. Все словно сговорились подсунуть мне подушку безопасности, но излишняя забота раздражает хуже шипов. У меня интересуются, хорошо ли я спал. Мне приносят плитку шоколада — для «поддержания сил». Якобы случайно заводят разговор про какой-то бензодиазепин, который снимает стресс как по волшебству. Предлагают забрать у меня часть рукописей (видно, острота моих суждений несколько притупилась), приглашают на детские утренники, судя по всему, надеясь, что мне доставит удовольствие изображать из себя клоуна. Меня собираются отправить на книжную ярмарку в Нью-Дели. Люди, с которыми я ни за что не сел бы за один стол, приглашают меня на обед в свои любимые дурацкие бистро.

— Попробуйте-ка мои груши! — приказывает мне начальник производственного отдела, помешанный на садоводстве.

По мнению знатоков, которые доверительно делятся со мной подробностями собственного путешествия в бездну мрака, главное сейчас — «переключить мысли». Это выражение вгоняет меня в ступор: с одной стороны, я дорожу кое-какими из своих мыслей и не стал бы от них отказываться даже ради гипотетического исцеления; с другой — даже те мысли, что не нравятся мне самому, служат источником дискомфорта, тем самым стимулируя умственный процесс. Их я тоже предпочитаю оставить при себе.