Он будто тисками сжимает мне плечо, и я дергаюсь всем телом. Совсем как Эмбер сегодня вечером, когда я дотронулся до нее. Оказалось, у нее на плече огромный синяк. У этих винтовок та еще отдача.

– Хочу в тюрьму, – вырывается у меня.

Помощник оглядывается на шефа, тот кивает в ответ. Тиски разжимаются.

– В тюрьму. Скорее, – плачу я.

– Ладно, будет тебе тюрьма, – обещает шериф. – Ответишь еще на один вопрос, подпишешь признание – и отправляйся в камеру. Пару часов посидишь у нас. Попозже, когда приступят к работе адвокаты и судьи, тебя перевезут в настоящую тюрьму. Да ты сядь.

Я не слушаюсь.

– За что ты ее убил? – спрашивает шериф.

Меня душит паника. Вспоминаю Элвиса. Пес подумает, что я его бросил, и всю оставшуюся жизнь будет корить в этом себя. Вспоминаю Джоди и Эсме.

Шериф прав: подружками им больше не бывать. Вспоминаю Эмбер. Она плакала и плакала и никак не могла остановиться. Все повторяла: «Не этого я хотела. Не этого».

– В смысле?

– Тебя послушать, так ты был в нее прямо-таки влюблен. Конечно, и влюбленные убивают. Это встречается почти так же часто, как и несчастные случаи на охоте. Но у убийц имеется основательный мотив.

Я провожу языком по губам.

– Я хотел жениться на ней.

И это не ложь.

– И?.. – подгоняет он меня.

– Она бы никогда не бросила мужа.

– И ты ее убил?

– Да.

– Ладно.

Шериф опять садится на стол. Отпивает глоток кофе и ставит чашку рядом с плевательницей.

– Давай убедимся, что я все верно понял, – говорит он и потирает лоб, будто мыслитель. – Ты собираешься встретиться с ней, чтобы потрахаться, и ни с того ни с сего заявляешься на свиданку с ружъем, один выстрел из которого способен буквально снести голову. Дожидаешься, пока явится женщина, в которую влюблен, читаешь страх в ее глазах и нажимаешь на спуск. Почему-то это тебе больше по душе, чем заняться любовью. Потом ты изящно складываешь ей руки на груди, садишься в машину, катишь в участок и делаешь чистосердечное. Звонишь домой и беспокоишься, как там малышка сестра и собака. Я все верно изложил?

Башка у меня трещит и чешется. Лицо горит. Живот крутит. Руки трясутся. Кровь шумит в ушах, и шум этот почти заглушает его последние слова.

– Я одного не понимаю, – продолжает шериф. – Ты описываешь двух совершенно разных людей. Один – психопат-убийца. Другой – добропорядочный ответственный человек, которому нелегко живется. Как эти две личности могут сочетаться в тебе одном?

КЛЕВО. Слово выплывает из плевательницы, словно джинн из бутылки, и отдельными буквами (розовыми и лиловыми) расползается по комнате.

– У меня раздвоение личности. – Я опять провожу языком по губам.

– И поэтому тебя наблюдает психиатр?

– Примерно.

Сегодня вечером Эмбер намазала губы блеском со вкусом арбуза. Совсем как в детстве. До сих пор чувствую этот вкус.

– Значит, доктор может это подтвердить? Как, бишь, ее зовут? С ней так и так придется переговорить.

Я поцеловал ее всего раз и сказал, что больше целовать не буду. Касаться я ее тоже не касался. Она не настаивала. На руках осталась грязь.

– Отправьте меня в тюрьму. Вы обещали.

– Отправим, Харли. Отправим.

Он сует мне трехстраничный протокол, исписанный сверху донизу. Графа ВРЕМЯ не заполнена. Шериф вписывает цифры.

– Подпитии. Вот здесь, внизу.

В его глазах читается совсем не то, что у всех прочих, присутствующих в комнате. В его глазах нет ненависти, ярости или отвращения. Но нет и жалости. Одно разочарование.

Тип мне не нравится. Но мне так нужно понимание. Хоть от кого-то.

Мне пришлось так поступить, хочу я ему сказать. Один залп в ее честь. Свидетельство экстаза. Сбывшаяся мечта.

Жалко, у нее мечта так и не сбылась. Впрочем, как у большинства людей. Во всяком случае, ее желание было неординарным. Теперь она изжила его, и все будет хорошо. Не надо, чтобы тюрьма сломала ей жизнь. С ней все будет отлично. Но не со мной. Хотя желаний у меня почти не осталось. Да я ничего и не помню. За исключением одного: СЕМЯИЗВЕРЖЕНИЯ не было.

Пытаешься забыть про всю эту хрень – и не получается. Время не лечит раны. Не помню, кто высказался на этот счет, но уж точно не Конфуций.

Подписываю. Признание есть признание.

Шериф забирает у меня ручку и выдает нечто странное.

– Прости, сынок, – говорит. – Знаю, ты любил ее.

Я уж не стал ему говорить, что по-прежнему ее люблю. Да, она убила человека. Ну и что?

Здесь не так плохо. Прекрасный вид из окна. Прямо как на банковском календаре. Мили и мили пологих зеленых холмов. Этакое ложе, великану есть куда прилечь после долгой прогулки.