– Куда уж больше!

– Как ты отреагировал на ее приставания?

– Оттолкнул. Разорался на нее. Велел убираться. Убежал.

– А где Эмбер сейчас?

Я выглянул в окно. Солнце клонилось к закату. А ведь меня где-то ждут. Но где?

– Не знаю. Наверное, в школе. Сегодня последний день перед каникулами. Они рано освободятся. А в чем дело? Она в состоянии позаботиться о самой себе.

Мои слова Бетти явно не убедили.

– В данный момент ты полон отвращения, стыда, тебя мучает совесть. Эмбер испытывает то же самое. Да тут еще и горечь, что ее отвергли.

Она направилась к двери:

– Не вставай, Харли. У тебя такой усталый вид. В жизни не видела ничего подобного.

Бетти вышла из кабинета. Меня почему-то заинтересовал диван. Цвет у него был тот же, что и у кресла, только обивка была не гладкая, а бархатистая. Я повернулся и осмотрел свои джинсы сзади. Вроде чистые. Присел на самый краешек дивана и сразу же встал. Да нет, пятен нет, хоть совесть моя и нечиста.

Бетти вернулась с пластиковым стаканчиком воды.

– Сядь. – Голос у нее был суровый.

Я послушался. Выпил воды.

– Ляг и отдохни, – велела Бетти.

– Мне куда-то надо бежать. Не помню куда.

– На работу?

– Блин. – Подушки подо мной были такие мягкие, словно их накачали туманом. – Меня выгонят из «Шопрайта». И из «Беркли» выгонят.

– Не волнуйся. Я поговорю с твоим начальством.

– Ага, – рассмеялся я, – и меня тут же возьмут обратно. Услышат от моего психиатра, что я совсем свихнулся, на людях нельзя показываться, и примут обратно.

– Не волнуйся, – повторила она. – Тебе стоит прилечь.

– Все равно не усну ведь.

– Хотя бы на пару минут.

Она опять вышла. Диван манил меня. Вот так же в детстве хотелось поваляться в свежевыпавшем снегу.

О том, что у меня грязные ботинки, я вспомнил слишком поздно. Я здесь каких-то десять минут и уже успел перемазать ей диван и блузку. Вот почему оборванцев вроде меня она принимает в другом кабинете.

Бетти принесла еще воды и протянула мне таблетку:

– Прими. Поможет уснуть. Я их тоже принимаю.

– Вы пьете таблетки?

Она кивнула.

– Я думал, вы лучите приспособлены к жизни.

Бетти чуть заметно улыбнулась. На губах у нее была ярко-красная помада. В другом кабинете она не пользовалась помадой.

– Что такое «лучше приспособлены»? – спросила она.

По-моему, помада ее старила.

Бетти подошла к двери и щелкнула выключателем:

– Отдыхай. Я поработаю в соседней комнате.

Я недолго думая проглотил таблетку.

В комнате было еще достаточно светло. Названия книг можно было прочесть. А было их немерено. В основном психология, но попадались и кое-какие диковины.

Тысяча китайских кулинарных рецептов. Искусство Уолта Диснея. Если приходится ждать, то чего ожидать. Законодательство о средствах массовой информации. Чарли и шоколадная фабрика. 185 лет Лорел Фоллз. Улисс. Справочник Питерсона по полевым цветам. Черная красотка. Умышленное преступление.

Дремота облаком навалилась на меня. Я откинулся на спинку дивана и стал выделывать ногами и руками движения, словно летящий ангел. Вокруг бушевала пурга. Снег окутал меня, и я понял, что это облако состоит из невесомых, бесплотных снежинок. Надо мной парил настоящий ангел, и особенно кривляться не стоило.

Ангел взял меня за руку, и мы полетели в бедную деревню, притихшую среди песков под белой яркой луной, напоминающей жемчужину из ожерелья Бетти. Мы плыли от лачуги к лачуге, и белый луч указывал нам дорогу, скользя от окна к окну и от кровати к кровати.

Не сразу я сообразил, что это сам Господь пошел по девочкам.

Я не понял. Бог? Ведь ему прекрасно известно, что таится в сердцах как мужчин, так и женщин. Зачем ему какие-то поиски, искушения, он и так все знает, на то он и Бог.

Я спросил у ангела, и тот ответил, что плотская любовь – это единственное чувство, которое Бог не может постичь, понять ее в состоянии только человек. И ангел поставил меня у окна, за которым спала, разметавшись на голом тюфяке, обнаженная темноволосая девушка, и ее губы и руки были призывно распахнуты. Лунный свет заливал ее всю, просачивался в каждую дырочку, каждую щель.

И тут облако унесло меня обратно. Девушка не шла у меня из головы. Во мне были ее страх, и ее блаженство, и сожаление о потерянной невинности, и сознание неизбежности этого.