Я уложил ее в грязь, поцеловал в живот своими изувеченными губами. Я целовал ее бедра, целовал везде. Больше мне ничего от нее было не надо. Только целовать. Соски вдруг оказались совсем не твердыми. Они подавались под моим ртом. Я кричал, и она кричала, я задыхался, и она тоже. Откинувшись назад, я увидел, что она перемазалась в моей крови.

– Ничего страшного, – прошептала она.

Пальцы ее проникли мне под рубашку, прошлись по груди и животу и скользнули под пояс джинсов.

Я издал странный звук, смесь воинственного клича и предсмертного хрипа. Она, казалось, не понимала, что еще полминуты – и физиология сработает. Так или иначе.

– Не могу больше… – простонал я.

– Чего ты не можешь?

– Ждать не могу.

Она вытащила руку из штанов и взялась за пуговицу и молнию. Я только смотрел, не в состоянии пошевелиться.

Поначалу я не боялся. Не боялся, когда вошел в нее, и мои тело, разум и душа сплелись в один напряженный нерв. Не боялся, когда у нее перехватило дыхание, она помянула Господа, и я осознал, что у нас секс на двоих, что я не один. Не боялся, когда понял, что долго не продержусь – и ей этого будет мало.

Испугался я, когда понял, что папаша ошибался. Это стоило того, чтобы всю жизнь горбатиться на цементовозе.

Это стоило всей жизни.

Конец был близок, и руки у меня затряслись так сильно, что соскользнули с ее тела. Она протекла у меня между пальцами подобно песку. Зато ее объятия были крепки. Я сжал кулаки и достиг наивысшего блаженства.

Я открыл глаза. Такое чувство, что проспал лет сто подряд. Чувство это переросло в уверенность, я даже боялся оглядеться. Вдруг меня окружает инопланетный пейзаж, где нет ни травы, ни деревьев, дома закрывают небо, в воздухе парят люди в серебристых одеяниях и за спиной у них реактивные ранцы?

Разглядывать свое тело тоже как-то не хотелось. Что хорошего во впалой бледной груди и вялом половом члене? Или в покрытых старческой гречкой руках Бада и белых бедрах Бетти, испещренных синими жилками?

Вспомнилось, как дедушка, уже при смерти, подключенный к дыхательному аппарату, поносил экологов. Кожа у него сделалась совершенно бесцветная, прозрачная, каждый сосудик видно. Казалось, черви уже начали есть его изнутри.

Ты сегодня выглядишь лучите, сказал деду папаша, когда мы навещали его в больнице в последний раз. Я в недоумении смотрел на них обоих: почему же я не вижу ничего подобного? Дедушка кивнул, и его костлявая рука, опутанная трубками, потянулась к сыну, но на полпути упала на кровать, словно подстреленная птица. Папаша объяснял позже, что это был мышечный спазм.

Потом они замолчали. Папаша сидел на стуле рядом с постелью больного и не отрываясь глядел в окно.

Он взбесил меня. Ему представилась прекрасная возможность облегчить душу, ничего не опасаясь, ведь дедушка умирал и вряд ли когда-нибудь сможет на папаше отыграться. Им было о чем поговорить, я знал, откровенный разговор назрел, не все же общаться чуть ли не жестами.

Я знал, дедушка до сих пор бьет сына. Казалось бы, твой ребенок вырос и пора заканчивать с тумаками. Но я сам как-то видел на заднем дворе, как дед отвесил ему подзатыльник. Папаша даже зашатался, будто спортсмен, у которого свело судорогой ногу.

Меня поразил не столько сам дедов поступок, сколько проявленное им бесстрашие. Ведь папаша был куда выше и тяжелее его. Но в деде была шахтерская закалка, а прищуренные глаза были черны, словно уголь, который он выдавал на-гора.

А папаша был слабак. Самоутверждался, только когда детей колотил.

Вспоминая ту сцену в больничной палате, я прихожу к убеждению, что отношение дедушки к сыну многое объясняет в отношениях сына и внука. Может, если бы дед его не лупил, папаша бы меня и пальцем не тронул. Ларчик просто открывается. Однако, может, дедушка не так уж и виноват. Может, его бил прадедушка.

Мысли мои перекинулись на маму. Как сложилась бы ее жизнь, если бы этот дальнобойщик не заснул за рулем своей фуры с сосисками, следовавшей из Шебойгана в Чикаго, и не убил всю ее семью? Она бы никогда не приехала в эти места. Она бы не искала на кого опереться, только бы выскользнуть из-под крыла пожилых дяди и тети, старавшихся сжить ее со света. Она бы не трахнула отца и не забеременела от него.

Неужели вот так все в жизни и происходит? Какой-то безымянный безликий дальнобойщик засыпает за рулем, а я потом принимай побои каждый божий вечер? Или во всем виноват прадед с черно-белой семейной фотографии? Говорят, у меня его глаза. Или же мне надо забраться далеко в прошлое, за пару сотен лет, за несколько поколений, чтобы докопаться до субъекта, первым поколотившего своего отпрыска, или даже до первого Господня попущения, осиротившего ребенка?

Для восьмилетки все это было чересчур сложно. Я знал только, что папаша упустил возможность поговорить с дедушкой начистоту.

Несправедливо, что у него такой шанс был, а у меня нет. Уж я бы оказался на высоте. Если бы я знал в тот вечер, что мама собирается убить папашу, я бы не пошел к Скипу лакать контрабандное пиво и обсуждать девчоночьи прелести, а перво-наперво переговорил с родителем. Спросил бы, за что он меня так не любит. Извинился, что не оправдал его ожиданий. И признался, что люблю его, – мое чувство неуклюже, неказисто, приносит боль, а не радость, но все-таки это любовь.