Я не помню, как папа привел меня назад в палату. Ошеломленная, я едва могла дышать. Не видела ни соседей, ни медсестер, которые суетились вокруг меня, — перед глазами было лишь то существо, что несколько минут назад смотрело на меня из зеркала. Будто к моему туловищу приделали другую голову, которую я никак не могла признать своей. Неужели у человека может быть такое лицо? Неужели у МЕНЯ может быть такое лицо? Это просто не укладывалось в голове!

Одно не вызывало и тени сомнения: теперь меня не захочет ни один мужчина. И я до самой смерти останусь одна.

Я лежала на кровати и рыдала в папиных объятиях.

— Я не знала, что все настолько плохо, — всхлипывала я. Мне было невыносимо стыдно, что люди видят меня такой. Мама, папа, Сьюзи, Пол, медперсонал, другие пациенты в палате… Я сидела и разговаривала с ними, не представляя, что так мало похожу на человека. Им, наверное, противно смотреть на меня. Хотя они очень хорошо скрывали отвращение, не кричали от ужаса и омерзения, не бежали прочь.

Словно кадры кинохроники, перед глазами мелькали воспоминания. Вот я маленькая, размазываю по губам мамину помаду. Вот первый парень держит в ладонях мое лицо и целует меня в щеки. А вот я выщипываю брови, готовясь пойти в клуб в Бейсингстоке, и с хирургической точностью наношу на реснички тушь. Позирую перед камерой. Мужчины оборачиваются, восхищенно свистят мне вслед. Сотни парней осыпают меня комплиментами… Их голоса становятся все громче, громче: Ты такая красавица… — звучит в ушах. — У тебя такое прекрасное лицо! Какая красотка! Тебе нужно идти в модели!

Лица, благодаря которому я строила свою карьеру, больше не существует. Красота, которой я могла заработать себе на жизнь, теперь уничтожена. Из одной крайности я попала в другую. Если бы все это не было так трагично, я бы рассмеялась. Какая горькая, жестокая ирония!

— Папа, я такая уродливая! — всхлипывала я.

— Но в душе ты все та же Кэти, — ответил отец.

Но это не так. Теперь я сильно отличалась от той веселой, пробивной, независимой и неукротимой молодой девушки. Я знала ее когда-то давно, она была моим лучшим другом. А теперь умерла. Я могу только горевать о ней. И еще мне необходимо постараться забыть ее — если я хочу когда-нибудь обрести душевный покой.

Назавтра я все еще не могла прийти в себя от увиденного. В тот день мне подгоняли по размеру воротник, полоску на подбородок и манишку. Медсестра объяснила, что мне нужно будет носить эти приспособления, чтобы сгладить шрамы и ускорить процесс восстановления кожи. Но когда на меня нацепили все эти штуки, мне стало жутко неуютно, как во время приступа клаустрофобии. И тут одна из врачей-физиотерапевтов сказала, что на лице у меня тоже будет такая маска.

— То есть? — в замешательстве спросила я, впервые слыша об этом.

— Ну да! Маска из прозрачного пластика, — подтвердила врач. — Ее нужно будет носить двадцать три часа в сутки, от восемнадцати месяцев до двух лет. Ты наденешь ее через несколько недель, — беззаботно добавила она.

Сердце ухнуло куда-то вниз. Будто мне мало того, что стало с моим лицом! Теперь еще придется носить какую-то маску, как Ганнибал Лектор!

— Я не знала, — пробормотала я, стараясь не расплакаться.

Я провела в больнице уже пять недель и ни разу не подумала о том, чтобы поехать домой. Больница стала моим миром, казалось, навсегда. Я просто решила, что останусь здесь навечно. Тут меня принимают, несмотря на мои увечья. Тут я в безопасности. Поэтому, когда мама сказала, что меня планируют скоро выписать, я была просто убита.

— Ни за что! — покачала я головой. — Я останусь здесь.

— Но рано или поздно тебе придется поехать домой, Кэти, — возразила мама.

— Что мне делать? — позже спросила я у одной медсестры, очаровательной рыжеватой блондинки по имени Сьюзи. Но что она могла мне ответить? Она просто гладила меня по голове, позволяя выговориться.

На следующий день у меня была примерка компрессионных перчаток для заживления шрамов на руках. А потом мы с мамой пошли в кафе при больнице. Там я встретилась с Адамом, полицейским, и двумя детективами, которые занимались моим делом.

Теперь, зная, как выгляжу, я боялась встретиться с ними взглядом. Им тоже будет противно на меня смотреть? Наверное, расставшись со мной, они переговаривались: «Ты это видел? Когда-нибудь приходилось видеть что-то подобное?»

— Привет, Кэти, — улыбнулся Адам, и я пробормотала что-то в ответ. Один из детективов, Уоррен, объяснил, что им нужно снова взять у меня показания и записать их на видео. Я задрожала. А что, если я это сделаю, а Дэнни все равно не посадят? Он заставит меня заплатить за это, он отомстит мне. Но назад дороги не было. Я должна быть сильной.

— Ты готова, Кэти? — спросила мама.

— Да, — ответила я, хотя мне безумно не хотелось этого делать.

Следующие два с половиной часа я сидела в маленькой комнатке и говорила перед включенной видеокамерой. В последний раз я снималась перед нападением — тогда я работала на «Fame TV». Это было всего пять недель назад, а казалось, будто прошло десять лет.

Запинаясь, я описывала, как познакомилась с Дэнни на Facebook, как он забрасывал меня комплиментами, как мы начали встречаться. Вспоминая начало нашего романа, я содрогнулась от омерзения. Как он мог мне понравиться? Как я могла целоваться с ним? Скучать, когда его не было рядом?