– Перекур, девки! – скомандовала Щипеня, и группки девушек направились через сад к двум длинным скамейкам возле КП.

Громадный пес Браслет, высунув полуметровый розовый язык, при виде их напрягся и часто-часто задышал, поводя мохнатыми боками.

– У, стервец, на шапку бы тебя, роскошный бы пыжик получился! – злобно крикнула Чемпион.

– Ша! – прикрикнула на нее Щипеня. – А то он битый час гавкать будет, пока уши не завянут. Тем более, вон. видишь, кусочница пачку показала.

У выглянувшей в окно КП сержанта Виноградовой тоже было несладко на душе: сегодня утром она унюхала от своей пятнадцатилетней дочери запах табака и закатила историку, после которой девочка в слезах выскочила из дому в чем была. Куда она теперь пойдет? К кому? Вернется ли домой? долго ли будет помнить увесистую материнскую пощечину? – все эти вопросы особенно остро впивались в сердце сержанта при виде вереницы фигур в блеклых больничных халатах, стягивающихся к скамейкам.

– Ну что, девочки, – сказала Анна Петровна, стараясь держаться как можно раскованнее. – Чем сегодня займемся?

– Покурить бы… – буркнула Ванюша.

– Разве можно курить в таком возрасте?

– У нас трудный возраст, – задумчиво произнесла Лена по кличке Чемпион. – И сейчас в стране такое трудное время. Трудный возраст – в трудное время – это так трудно, без сигареты не справиться.

– «Нам «кемел» строить и жить помогает»… – затянул кто-то.

– Ну, хватит! – Анна Петровна была достаточно тверда. – Никаких сигарет. И прекратите этот бессмысленный разговор. Лучше что-нибудь споем или поиграем во что-нибудь. Вы какие-нибудь игры знаете?

– В «ромашку», – брякнула Мама.

Девочки от души рассмеялись.

– Прекратите немедленно! – воскликнула медсестра, затем, жестко взглянув на Маму, припечатала: – Уж не благодаря ли этой игре ты в 13 лет заимела ребенка. Где сейчас твоя дочь?

– В доме ребенка, – невозмутимо ответила Мама.

– А потом она так и пойдет по земле без роду, без племени? Ты понимаешь, на что ты ее обрекла?

– Я вырасту и заберу свою Сашеньку к себе. Вот, – сказала Мама, и в голосе ее почувствовалась какая-то необычная внутренняя твердость, резко контрастирующая с ее детским лицом и большими, наивными глазами. – И сама буду ее воспитывать.

– Как? – в голосе Анны Петровны слышалась неприкрытая ирония. – Как ты ее будешь воспитывать, если сама невоспитанная? Вот увидишь, твоя дочь пойдет по твоим же стопам…

– Не пойдет! Она у меня будет хорошо учиться и в институт поступит на инженершу! – возмутилась Мама, но Анна Петровна с улыбкой на тонко вырезанных и ярко накрашенных губах продолжала договаривать:

– … она начнет курить в десять лет и пить в одиннадцать, а потом станет пропадать по ночам и возвращаться с синяками под глазами, потом к тебе домой придет повестка из милиции…

– Нет, нет! – взвизгнула Мама. – Она у меня будет хорошей! – И залилась слезами.

– Разве может вырасти хорошая дочь у такой неряхи? – с удивлением спросила Анна Петровна у девочек. – Ты хуже всех заправляешь свою постель, лишний раз не умоешься, не причешешься, вот взгляни на Инночку – как она следит за собой, поглядеть приятно.

– И пощупать… – поддакнул кто-то.

– А Кукле положено, – с иронией добавила Щипеня. – У нее работка такая.

– Заткнись, сирень вокзальная, – процедила сквозь зубы Кукла. – У тебя, что ль, не такая?

– А ты на меня фиксами не сверкай, – ощерилась Щипеня. – Я тебе фиксы-то повыдергаю, негритянская подстилка, тёлка вечная…

– Да, вечная! – зло выкрикнула Кукла. – Я вечная девственница! Я до самой старости буду молодой и красивой! Я самая красивая среди вас!..

– Ах! Ах! – застонали девочки, прикрываясь руками и разыгрывая неописуемый восторг. – Какая она красавица! Кто на свете всех милее!.. Шармант-Луиза!..

– Прекратите! Немедленно прекратите! – закричала Анна Петровна, но никто ее не слушал. Вскочив с мест, девочки окружили Куклу и принялись корчить перед ней рожи, кривляться, кто-то щипал ее, дергал за подол, ей показывали языки, плевали в нее. Та – лишь визжала и пыталась оцарапать тех, что поближе. Положение спас Владимир Семенович, который разорвал круг и, схватив Куклу за руку, потащил следом за собой. Она вырывалась и отчаянно ругалась, обливаясь слезами.

Потом, уже в кабинете врача, она повалилась на колени перед дежурным доктором Сережей и Владимиром Семеновичем, умоляя их сделать ей один-единственный укольчик, за который она готова сделать для них всё, всё, чего они только пожелают.

– Ну, ну, маленькая моя, успокойся, – доверительно шептал ей Владимир Семенович. – У тебя ведь ничего не болит. Напротив, тебе тепло и хорошо.

– Нет, нет дяденьки, больно, больно, – вяло хныкала Кукла. – Всё внутри горит… не могу…

Она не лгала в не разыгрывала ничего. Ей и в самом деле было ужасно муторно и больно. Боль эта была неистребима, она зародилась в ее существе с того самого дня, как мама оставила ее с голландским капитаном, вальяжным и чернобородым, больше смахивавшим на испанца. Мама часто говорила, что у девушки есть единственное богатство, которое может много принести, если им с толком распорядиться. Розыгрыш капитана они долго продумывали во всех деталях. Физиологию самого процесса Кукла изучила уже давно, поскольку жили они с матерью в однокомнатной квартире, и хоть дочь как правило спала на кухне, сон ее был не спокоен, и со своей уютной кушетки было видно достаточно много. И мудрая мама-Лилиана с самых юных лет объяснила дочери тяготы, выгоды и опасности своей профессии, обучила, как завлекать клиентов и как ломать комедию перед блюстителями закона, как предохраняться от нежелательных беременностей и изображать безудержную страсть. Однако пуще всего она боялась, что девочка решится практическую часть занятий пройти с кем-нибудь из голодранцев-однокашников. Тогда-то ей и был придуман поистине макиавеллиевский план, согласно которому подвыпивший капитан Ван Вейланд остался в ее квартирке наедине с Инночкой, которая согласилась с ним выпить, а потом оказалась такой трогательно-беззащитной, такой девически-наивной, что когда в квартиру ворвалась обезумевшая от горя мать (она всё это время, тщательно прислушиваясь, стояла на лестничной клетке), всё уже было кончено, и бравому капитану в возмещение ущерба и во избежание международного скандала пришлось раскошелиться на восемьсот долларов, каковых как раз хватило на то, чтобы приобрести двухкомнатную квартиру в центре города. Этот способ «потрошения клиентов» показался Лилиане до того привлекательным, что она решилась сделать девочке несложную хирургическую операцию, после которой им удалось повторить этот фокус еще раз. И еще раз. И еще раз. Не обходилось без эксцессов, один швед даже вызвал милицию, так что вскоре кличка «Вечные Тёлки» накрепко прилипла этому семейному тандему. При этом Лилиана и представить себе не могла до какой степени мучают ее дочь постоянное ожидание новых болей и до чего же болезненны для нее моменты физической близости.