– Да пойми же дура, ты ведь уже совершеннолетняя! – закричал на нее Владик. – Кончились твои спецучилища. И отвечать за сегодняшние зубы ты будешь по взрослой статье, за грабеж с насилием! Поняла?!

– Нет! – взвизгнула Щипеня. – Только не это! Дядя-Владя, уберегите! Христом-богом молю, только не на взросляк… Христом… Христом… Я… я для вас всё… всё на свете… я…

– Эх, Танюша… – Владик тяжело вздохнул и покачал голв вои. – Раньше о боге думать надо было… – он сунул руки в карманы пиджака и обнаружил там бумажный пакетик, прихваченный в магазине к чаю. – На вот, печенье ешь. Свежее. Кушай. – он сунул пакетик в глазок и быстро отдернул руку, потому что почувствовал на пальцах горячее дыхание и прикосновение влажных губ.

Съев печенье, Щипеня уселась на пол, поджав под себя колени. Ее пробирал озноб. В унисон с крупной дрожью, сотрясавшею все ее тело, в ней вибрировала пугающая мысль. «Всё… Всё… это конец… конец… Нужно было тебе таскать эту стервозу… Теперь – взросляк. А там – под бок к какой-нибудь бандерше. Ну нет, я ей глотку перегрызу – узнают Щипеню»… Смакуя шипящие звуки она несколько раз произнесла свою, гордую кличку, которой величали блудливых зеленоглазых кошек – ведь недаром же она ее носит, так прозвал ее первый мужчина в ее жизни (до этого были сопливые подростки), лучший друг отца, недавно возвратившийся из зоны рецидивист по кличке Зуб, который спустя некоторое время сгинул в зоне, прихватив с собой и. папашу… Неожиданно ей почудилось, что кто-то произнес эту кличку вместе с ней. Она подняла глаза, и увидела часть лица в глазке. Мужчина некоторое время изучал ее. Потом щелкнул ключ, в дверь отворилась. На пороге стоял Кузьменко.

– Ах бедная ты моя бедная девочка, – с ироническим сердоболием произнес он. – Что же это ты натворила тут, а?он подошел к ней, встал во весь рост, положил руки ей на голову.

– Ты… вступись за меня. Мочила, а? – попросила она его. – Не по кайфу мне на взросляк переть. Мне б только выскочить отсюда, и я…

– А это уж будет зависеть от тебя, – глухо сказал он.

Она поняла, конечно же все поняла, и потому, не вставая с колен, исполнила все, на что безмолвно намекал охранник, то, чему ее научил Зуб, изощреннейшей ласке пылающими губами и языком, доводящую мужчин до неистовства, выбивающую из их могучих грудей хриплые стоны и сладостное бычье мычание. На душ ее вновь стало тепло и покойно, и вновь она ощутила себя непременной принадлежностью для удовлетворения чужих желаний. Она объединилась с мужчиной в единое целое, он груб и могуч, тело его сотрясает дрожь наслаждения, толстые, волосатые ноги уперлись в землю, мышцы в них напряглись как струна, в ягодицах от напряжения – ямочки. Она подняла взгляд.

Теперь он уже не «кусок», не Мочила, не «лягаш», он уже ее раб, он ничтожный пленник своей гордо выпяченной плоти…

– Ты сделаешь это? – спросила она. – Ты поможешь мне?

– Да, да, – лепечет он, суетливо тычась ей в лицо. – Все, что захочешь сделаю, миленькая моя, славненькая…

Она верит ему и не верит. В эти секунды, за считанные мгновения до оргазма, мужчина готов пообещать всё на свете, лишь бы добиться удовлетворения своего желания. Но и Щипеня тоже стреляный воробей, и потому, лизнув его, она лукаво спрашивает:

– Детьми клянешься?

– А то как же? – :заверяет ее капитан. В это мгновение он готов поклясться чем угодно, лишь бы довести до конца изнуряющую ласку этих карминно-красных, будто из рубина вырезанных губ. Сам он бездетен, о чем в этот момент предпочитает не вспоминать.

И вновь они с Владимиром Семеновичем бродили по обширной территории диспансера, мимо крупноячеистой сетки, из-за которой на них сурово взирали тяжко дышавшие, длинноязыкие овчарки, мимо садика, который с ленцой окапывали девчата в одинаковых бурых больничных халатах. Молодого человека обволакивал и завораживал густой, бархатистый голос психолога (поговаривали, что он хорошо владеет гипнозом). Теперь Владика не оставляло чувство, что и сам он сейчас является объектом ненавязчивого, но глубокого внушения.

– Напрасно вы, Владик, можно я вас так буду называть?.. Так вот, напрасно вы за них заступаетесь. Думаете, они стоят этого? Да нисколько! Они, если хотите знать, уже и кличку вам дали: Дя-дя-Владя. – и он испытующе поглядел на молодого человека.

– Не такая уж и плохая, – усмехнулся Владик.

– Плохая, ужасная, – убежденно сказал Владимир Семенович. – У этих кличка – больше, чем паспорт, она – четкая и краткая характеристика всей человеческой личности. Знаете, как например нашу заведующую прозвали? Нет? Грымзой. А Анну Петровну – Тигрой полосатой. Кузьменко, например, Мочилой. А…

– А вас?

– Меня? – Владимир Семенович смущенно улыбнулся. – Меня они Хай-Гитлером прозвали. Наверное из-за волос, – и он привычным жестом поправил сбившуюся на лоб длинную прядь светлых волос, успешно маскирующих плешь. – Но обидной клички бояться не надо. Надо бояться клички бесцветной, пустой. Вот, по вашей, скажем, сразу видно, что они в вас слабину чувствуют. И не преминут ею воспользоваться. Вы вчера хулиганку пожалели. Самую отпетую среди всех этих…

– Это уж точно, – обреченно согласился Владик.

– А ведь они вас не пожалеют. Нет, не пожалеют, помяните мое слово… Здесь, здесь полей! – крикнул Владимир Семенович девочке со шлангом, усердно поливавшей территорию. – Да лужи-то, лужи не делай, рохля!..

Бигса с трудом подтащила тяжеленный шланг к плацу и, заткнув пальцем отверстие, попыталась разбить тугую струю воды, но вся вымокла до нитки, да еще и облила других девочек, которые подметали плац. Они разразились возмущенными криками.

Остальные обитательницы «дачи» в это время занимались побелкой деревьев.