– Напрасно вы бьете на жалость, – Лилиана мягко положила руку ему на локоть. – Лучше помогите моей девочке сняться с учета, и мы обе будем вам крайне признательны. Вы понимаете? А за эту хулиганку вы особенно не волнуйтесь. Ей одна дорога в тюрягу. А мир нормальных людей без нее прекрасно обойдется.

– А вам с вашей дочкой куда дорога? – с холодным бешенством в голосе осведомился Владик. – Под своды интуристовских отелей? В валютные бары? В портовые кабаки? И не жалко вам своей Инночки? Ведь по вашей, материнской милости она сюда, к нам попала!

– Хамите, юноша, – не снимая с лица улыбки отметила Лилиана. – А хамить женщинам – гадко. Пусть даже таким как мы. У нас, в стране, как вы, должно быть, в школе проходили, любой труд почетен. А по труду – и награда. Мы с Инночкой, если хотите знать, в хорошую ночь зарабатываем больше, чем вы за год трудов своих праведных. Так что не вам её, а ей вас жалеть надо, «Дядя-Владя»! – пропела она с нескрываемой иронией и, поигрывая задом, направилась к новенькому «мерседесу», ожидавшему ее на шоссе. Высокий, худощавый негр, копавшийся в моторе, опустил крышку капота и помахал ей рукой. Лилиана так же помахала ему и, крикнув что-то по-французски, прибавила шагу. Второй негр, сидевший в машине, что-то сказал первому, после чего оба они от души рассмеялись. Кукла поняла, о чем они говорили, но сделала вид, что не расслышала этого, поскольку и в самом деле была занята и быстренько, пока не увидела мать, старалась отработать стодолларовую бумажку, надежно запрятанную в лифчике.

Щипеню увезли дня через два в милицейском «газике», в сопровождении двух молодых сержантов. Одного из них она попыталась игриво взять за локоть. Он брезгливо сбросил ее руку. Девчонки, столпившиеся за оградой, засмеялись.

– Возвращайся к нам скорее. Щипка! – крикнула Бигса.

– Ну уж нет! – принужденно засмеялась та. – Теперь уж я вас к себе в гости ждать буду! А нашей Петровне от меня, – она стукнула ребром ладони по локтю, – физкультпривет с ушами!

Дверь сухо клацнула, и машина запылила в далекую степную даль. Некоторые девочки плакали, другие, проводив ее взглядами, сжимали кулаки.

Элегантный мужчина с тонкими усиками, явно кавказского типа, сидел за столиком ресторана и сосредоточенно жевал.

Перед ним на столе стояла ваза с фруктами, закуски, початая бутылка марочного коньяка, пачка «Ротманз». На стульях рядом лежали два увесистых баула и чемодан.

– Закурить не найдется?

Он поднял глаза. Таська, неотразимая в своем красном шифоновом платье, стояла возле него, и во взгляде ее одновременно были вопрос и ответ.

Через полчаса она уже знала, что его зовут Махмудом, что он приехал изкакого-то, кажется, Мир-Башира покупать машину, желательно иномарку, что в гостинице проверка, или симпозиум, словом, ночевать не пускают, а в гостиничном кооперативе заставляют спать в одной комнате с еще тремя постояльцами за 50 баксов в ночь. «Ай, негодяй, я тебе двадцать дам, только чтобы я один был, а он нет, говорит, у нас сезон, говорит, а я твой сезон с тобой вместе так… и так… и так… извиняюсь, я такой возмутился, что, клянусь честным словом, так бы и прибил его…»

– А хотите, поедем ко мне? – очень просто, без экивоков предложила Таська. – У меня собственная квартира.

– Ай, ты моя золотая! – непритворно обрадовался кавказец, он же капитан Магеррамов. – Тебя ко мне сам аллах послал!

Расплачиваясь с официантом, он небрежно надорвал банковскую упаковку на пачке сторублевок, и глаза Таськи алчно блеснули. Как всегда в преддверии «дела» в груди ее гулко заколотилось сердце, в висках зашумела кровь, внизу живота возник томный холодок, она вновь делала ставку в рискованной и очень прибыльной игре и уже не вспоминала о минутах слабости и безысходного отчаяния, которые порой накатывали на нее. Она и не подозревала, что с недавнего времени ее фотографии имелись у всех постовых города, что позавчера ее наконец опознали и приставили к ней филера, и что весь сегодняшний день за ней неотступно велась слежка. Да, она безусловно могла считаться одной из самых опасных женщин страны – как правило, ее воздыхатели до рассвета не доживали.

В фойе ресторана ее окликнули. Таська обернулась и встретилась глазами с Владиком. Рядом с ним стояла грузная женщина с большим животом, выпиравшим из чересчур тесного и чрезмерно вычурного вечернего платья – его жена.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он, подойдя.

– Ой, здрасьте, – она лишь на мгновение растерялась. – А я тут с моим папиным знакомым из Еревана, познакомьтесь, это Гиви…

– Мамед. – сказал Магеррамов и протянул руку, которую Владик оставил без внимания. Сурово глядя на Таську, он решительно велел: – А ну – домой.

– Ой, да что вы, дя…

– Домой, сказал! – рявкнул он и накричал на опешившего ее спутника: – А вам должно быть стыдно! Вы же взрослый мужчина, а она еще сопливая девчонка, ей же еще семнадцати нет!…

А затем, ухватив Таську под локоть, он поволок ее к выходу. Крикнув Вике: «Я сейчас!» – и стараясь не думать о последствиях этой своей выходки, грозившей всерьез отравить впечатления от праздничного вечера в честь пятилетнего юбилея их свадьбы.

Как только они вышли, к ним подъехало такси. Таська попятилась, но Владик решительно усадил ее на заднее сиденье, сел рядом и скомандовал шоферу: «Поехали!» При этом он не обратил внимания на то, что таксист даже не спросил адреса, будто ему превосходно известно, где обитает эта накрашенная девица, которая, притухнув, сидела сейчас возле Владика. А тот с необычной страстностью продолжал ей выговаривать все, что накипело у него на душе за три последних года, в которые он сталкивался с «трудными детьми».