– Вы не не дети, как говорила моя покойная бабушка, – сердито восклицал он. – Вы ж сволочи! Ну, черт возьми, неужели трудно понять, что грешно, грешно, стыдно, подло – воровать, торговать собой, жить за счет других!? Неужели деньги значат для тебя настолько много, что ради них можно плюнуть и на своё будущее, и на достоинство свое, на самый элементарный стыд. Ведь мама у тебя не такая, я знаю, совершенно не такая. А представь себе, что с нею будет, если она узнает, что ты вновь пошла по этой дорожке? И неужели ты не смогла найти себе нормального честного парня, обязательно тебе надо цепляться к этим толстопузым барышникам? – Машина остановилась. – Пошли. – сказал он, открыв дверцу.

Таська продолжала сидеть.

– Ну что же ты? Вы нас правильно привезли? – спросил он водителя.

– Правильно, правильно, не сомневайтесь, – заверил его тот.

– И долго ты намереваешься сидеть? – вновь спросил Владик.

Помедлив, Таська выбралась из машины и бросила на своего бывшего воспитателя уничтожающий взгляд.

– Ну и влип же ты, Дядя-Владя, в историю, – шепнула она ему. – Давай, мотай отсюда, пока не поздно. Мотай!.. – в голосе ее звучали истерические нотки. – Ну же!.. – и с силой оттолкнула его в сторону. Владик опешил.

– Ай-яй-яй! – осуждающе сказал кто-то рядом. – Это ж надо, приставать к девушке, на улице…

– Барышня, спасти вас от нахала? – предложила другая приближающаяся Фигура.

– Ребята, вы не поняли, – попытался объяснить Владик. – Никто ни к кому не пристает. Просто я…

– Да приткнись ты! – заорала на него Таська и повернулась к людям, окружившим их плотным кольцом. – Ты пойми, Горелый, – с мольбой в голосе сказала она. – Он, дурная башка, мелкий фраер, по глупости ко мне прикантовался, по пьяни, что ли? Словом, это не наш кадр, понимаешь? Пускай чешет отсюдова, всё равно у него ни гроша за душой нету.

– Какого же черта ты его сюда приволокла? – с угрозой спросил главарь и взглянул на водителя, который вышел из машины: – А ты что, не видел, кого везешь?

– Кого надо, того я тебе и привез, – отвечал тот. – К этому кенту она в тот раз и моталась втихаря. Мусор он, точно я тебе говорю.

– Какой он, к черту, мусор? – воскликнула Таська, становясь между Владиком и Горелым. – Лопух он натуральный, воспитатель на нашей даче был… – в эту минуту вдали послышался шум машин.

– Так я и думал… – с горечью проговорил Горелый. – Ссучила ты нас ментуре, подруга, как есть, ссучила, – и выбросил руку вперед. Владик лишь успел подхватить осевшее ему на руки тело.

В это самое время место происшествия неожиданно осветилось фарами нескольких автомобилей. Послышалось требовательное:

– Стоять! Бросай оружие!

Горелый и его команда разом нырнули в карьер и побежали, перепрыгивая через завалы беспорядочно наваленных труб, исчезая и растворяясь в лесу бетонных конструкций. Таська также инстинктивно бросилась за ними, но смогла сделать лишь несколько шагов и покатилась по откосу вниз. В ушах ее зашумело, воздух рванулся из груди, она пыталась вздохнуть, но не в силах была сделать ни единого движения. Звонкий собачий лай огласил окрестности – в погоню за бандой пустились поисковики.

Одна из собак помедлила, подбежала и сделала стойку у Таськиного тела, безжизненно распростертого у кучи камней. Однако хозяин задерживался, и, шумно втянув носом воздух, собака принялась жадно слизывать пятно расползающейся крови.

– Дружок! А ну, сюда! – строго прикрикнул проводник, н собака, недобро глянув в остекленевшие Таськины глаза, бросилась дальше, в карьер, где слышался заливистый лай других ее товарок и порой гремели выстрелы.

Здание располагалось за городом, в обширном больничном саду, и чем-то походило на древний греческий храм с колоннами и витиевато вырубленной на фронтоне надписью «Анатомический Театръ». Под надписью шла выведенная латинскими цифрами дата: MDСССLХХХУIII, что в просторечии означало всего лишь 1888. Успешно перевалив за первую сотню лет своего существования, здание это могло бы простоять еще с полтысячелетия, а то и больше, если бы нерачительные хозяева удосужились его хоть раз за истекшее столетие подремонтировать. На сегодняшний день оно пришло в аварийное состояние. Более того, в нем не было ни воды, ни холодильников, тошнотворные миазмы формалина и трупного разложения вырывались наружу из настежь распахнутых окон морга и витали над больничными аллеями, как бы намекая случайному посетителю на то, что он соприкоснулся с потусторонним миром… Впрочем, большинство посетителей театра к этим миазмам были привычны. То были сторожа, судмедэксперты, патологоанатомы да шумная ватага студентов медучилища. Последние к занятиям анатомией (которые они именовали «потрошением трупёшников») относились с нервической брезгливостью. На первом курсе этих занятий побаивались, не обходилось без истерик, обмороков и тошноты, причем не столько от вида расчлененных тел, сколько от невыносимой вони и крыс, которые с неимоверной наглостью шныряли повсюду, как бы с трудом признавая за двуногими определенные права на принадлежащей хвостатым территории. Разумеется, вначале каждый студент (и особенно студентка) проходили проверку «на бздливость». Кому-то на лекции грозили отрезанным у покойника пальцем, другому под нос клали выколупанный из черепа глаз. Ирке, например, дружки по группе подложили в карман пальто пенис, оттяпанный у ветхого бомжа. «Мальчики, кто потерял?» – хладнокровно осведомилась она и швырнула в ребят предметом их неудачной шутки. Тем самым она получила высочайший балл на этом импровизированном экзамене. Более того, в непростом искусстве препарирования она достигла столь выдающихся успехов, что добрый старенький патанатом Аристарх Никодимыч доверил ей вскрытие самых свежих и наиболее интересных с точки зрения науки, как он говорил «поступлений». И Ирка старалась, кто бы знал, как старалась, все-таки четвертый курс, может, при кафедре оставят? Стать лаборанткой на сегодня было ее заветнейшей мечтой. Вчера сам профессор попросил ее приготовить ему препараты печени и желчного пузыря для демонстрации студентам.

Надев халат, шапочку и повязку на лицо, девушка вошла в зал, неодобрительно покосившись на «салажат», с ужасом следивших за легкими, плавными движениями скальпеля в опытной руке Аристарха Никодимыча. Он препарировал Тёть-Маню, нищенку, найденную в прошлом году на железнодорожных путях. Имя ее осталось неизвестным, но в морге у каждого «рабочего», то есть используемого для препарирования трупа имелась кличка.

– Здравствуйте, Аристарх Никодимыч! – сказала девушка, проходя.

– Здравствуй деточка, – сказал старичок и, передав скальпель бледному от страха рослому бородатому юноше, сказал ему:

– Продолжайте, молодой человек, где же это вы запропастились? Я вас уже почти целую неделю поджидаю.

– Да я… – Ира смутилась. – Я так… Ко мне родственница приезжала… – она, разумеется, и под страхом смерти не скажет, что это была ее родная тетка из деревни, на протяжении семнадцати лет бывшая ей вместо матери. Не скажет она и того, что всю неделю она таскалась с ней по больницам и милициям, разыскивая беспутную теткину дочку, за которой она, Ирина, вовсе не нанималась следить, тем более, что деваха эта на вид была вполне обеспеченная и самостоятельная.