Разведчиком был? Был. В порту Новограда мешки с мукой возил. Устроился в Сыскной Приказ… В рядах гренадеров штурмовал крепость… Наёмником у купцов служил… Н-да! А вот женился и мог ведь остаться да управлять трактиром.

Я представил эту картину и рассмеялся. А потом вдруг вспомнилось лицо Заи, вспомнился запах сдобы в подклети… её искренний смех… вспомнилось, как она плакала, когда уходил в Орешек… искренне печалилась…

Когда я ещё вернусь в столицу? И вернусь ли вообще? Неужто всю жизнь бегать ото всех?

Запах дыма стал более явственней. Я поглядел на золотистое небо, на сизые горы по обеим сторонам речной долины. На припорошенные снегом леса… Как же я далеко от дома…

Дома? Мысль о том, что трактир Корчаковой теперь мой дом, приятно согревало душу.

Это ведь хорошо, когда есть куда вернуться. Хорошо, когда тебя кто-то ждёт.

Мне вдруг так захотелось остановиться и вопреки всему пойти назад.

А, может, — мелькнула мысль, — хрен со всеми этими «играми»! Гори оно всё ясным пламенем! Сам пойду к Айденусу. Объяснюсь… Он ведь не дурак, не сволочь какая. Думаю, поймёт… Взять тот случай когда в его башне появилась Тень, он почему-то отпустил меня. Значит, понял, что я не по своей воле…

Снег ярко сверкал в лучах утреннего солнца. Казалось, что передо мной рассыпаны бриллианты.

Скрип… скрип… скрип… Шаг за шагом я продолжал идти вперёд. Внезапный порыв души, тянувший к Корчаковой, звавший домой, уже прошёл.

Это от усталости, — оправдывал сам себя перед самим же собой. — Не обращай внимания. Вот доберёшься до крепости, там передохнёшь, успокоишься…

Запах дыма постепенно перешёл в характерный запах гари. Разум, углублённый в собственные размышления, не сразу отреагировал на перемену.

Какого тут происходит? — насторожился я, начиная прижиматься к берегу.

Далеко впереди виднелось нечто похожее на чёрные клубы. Они столбом вздымались к небу.

Ещё полчаса ходу и за следующим изгибом реки мне предстала жуткая картина: обугленный остов разрушенной крепости чернел на белоснежном склоне Вертыша. Рядом же виднелся выгоревший лес, черной массой уходящий к скалам.

— Вот мы и доигрались, — вырвалось само собой. — Просрали аллод…

Игривый ветерок закружил столбики дыма в своём диком танце. Я долго ещё растерянно стоял на берегу, глядя на то, что осталось от крайнего оплота Лиги в этой части Сиверии.

И куда теперь? И делать что?

Одни вопросы и ничего более…

Опустошённость… Наконец-то Мила смогла хоть с чем-то определиться, хоть что-то вокруг себя обозначить.

Выбираясь из темной бездны хаоса в полной растерянности, опустошённости, она дико озиралась по сторонам. Дым, гарь, разрушения… тела убитых… Множество сгоревших трупов, большинство из которых застыли в таких страшных позах, что невозможно даже вообразить, какие мучительные минуты пережили эти люди: одни сжались в клубок, кого-то скрутило от дикой боли. Но были и такие, что замерли, протянув руки за спасением… Сквозь треснувшую обуглившуюся кожу проглядывались белоснежные кости. Ощущение, будто их намеренно полировали.

— О, Сарн! — Мила прижимала ко рту ладонь. Её глаза уже болели от слёз. — Не может быть! Этого всего не может быть!.. Это сон!

Женщина закрыла глаза рукой, а когда снова их открыла — картина вокруг осталась неизменной.

— О, Сарн! Да что же это? — ком застрял в горле, слова выбирались наружу с большим трудом.

Милу душила какая-то слепая злоба… И ещё это бессилие… бессилие от того, что ничего нельзя изменить. Ничего!

Почему я выжила?.. Что мне делать? — Мила брела среди сгоревших остовов изб. Под ногами поскрипывал снег… Но казалось, что мир вокруг был повергнут в странную нереальную тишину…

Что делать? — женщина вытерла слезившиеся от ветра глаза. — Одна… осталась одна… Этого всего не может быть! Это сон… бред… Это всё нереально!

— Я…. Мила Огонькова… клянусь стоять…

Слова с трудом складывались в сознании. Но присяга, данная в столице перед торжественным строем, это пока всё, что не давало разуму снова окунуться во тьму беспамятства.

— … стоять на страже… хранить верность Лиге… идеалам Света…

Ноги, словно чужие, словно живущие своей жизнью… Они совсем не слушались. В голове муть… руки опускаются…

Одна только мысль: «Что делать?»

Мила села на землю и зарыдала.

Так плачут только те, кто потерял в этом мире всё… теперь уже всё…

Огонькова совсем не заметила, что к ней подошёл какой-то человек. Он опустил лук и хмуро уставился на плачущую женщину холодным взглядом.

Человек вытянул флягу и подошёл ближе.

— Выпей, — строго сказал он.

Мила повиновалась. Ей даже в голову не пришло спросить, кто перед ней. Полная апатия ко всему, безразличие… жизнь кончилась…