— Если бы я могла ходить в такую школу… — мечтательно говорит Лейла однажды вечером, когда вместе с Марысей они готовятся ко сну в одной кровати в спальне Лейлы.

— А какую ты заканчивала? — спрашивает образованная кузина.

— Никакую, — молодая йеменка грустно смеется. — Арабскую начальную школу и двухлетнюю для будущих жен.

— Тебе не хотелось учиться? — спрашивает удивленно Марыся.

— На образование девушек в нашем доме жаль было денег.

— Не понимаю. — Марыся подпирает голову рукой и внимательно смотрит в глаза родственнице. — Из того, что рассказывала бабушка, я могу заключить, что твоя мама образованная и очень эмансипированная женщина.

— Это давно минувшее прошлое, другая жизнь. Я ее такой не помню. Для меня она замкнувшаяся в себе, скрытная, забитая, нервная арабская домашняя курица, — неохотно описывает она свою мать.

— Так почему ты все еще здесь живешь? Все твои сестры и вообще почти все родственники убрались из дома.

— Ты спрашивала, почему я закрываю лицо даже дома, — Лейла говорит с раздражением и злостью и садится на кровати. — Так посмотри и удивись, только не кричи.

Одним движением она стягивает черный никаб и показывает подруге изуродованное лицо. Марыся натягивается как струна и прижимает ладонь ко рту, чтобы не вскрикнуть.

— Почему..? Как это случилось? — шепчет она.

— Когда я была маленькой, я всегда держалась за мамину юбку и все время помогала ей на кухне, так как она преимущественно находилась там. Однажды она очень спешила с обедом: взбешенный отец уже орал, что она ленивая старая жена и что он должен будет обменять ее на новую. Она тогда жарила картошку и овощи, жира было много. Она бегала как помешанная, потому что ей действительно никто не помогал. Я запуталась в ее длинной, до пола, юбке, а она споткнулась об меня. И все кипящее масло вылилось на половину моей головы и одну щеку. Мне еще повезло, что не потеряла глаз… Счастье в несчастье, — грустно улыбается она.

Черты лица Лейлы правильные и, судя по здоровой половине лица, она была бы очень красивой девушкой. Но вторая сторона выглядит ужасающе. От ожога Лейла потеряла часть волос, а больше всего шрамов на щеке, которая неестественно проваливается, создавая впечатление глубокой дыры, покрытой неровной и грубой кожей. На щеке видны синие рубцы, а в одном месте, из-за неестественно тонкой кожи, просвечивает белая кость.

— Лечили меня домашними, проверенными веками методами. Свежие еще раны смазывали бараньим жиром, и, разумеется, пошло заражение. Температура была под сорок, и воняла я, как разлагающийся труп. Это продолжалось до тех пор, пока мой брат Ашрат, которого ты уже видела на производстве, не занялся мной. Он отвел меня к доктору, а матери пообещал, что оторвет ей руки, если она еще раз смажет меня этой гадостью.

— Милая моя, — грустно говорит Марыся. — Есть специальные клиники, где делают пластические операции. Наверняка тебе могли бы помочь.

— Ага! — с горечью выкрикивает девушка, и поврежденный уголок рта неестественно изгибается вниз. — И кто должен за это платить?! Ты такая наивная!

— Подожди, я окончу школу, получу хорошую работу, и мы насобираем денег… — Марыся, увлекшись, бегает перед девушкой, описывая счастливое будущее. — Я спрошу у бабушки, если у нас что-нибудь осталось, то, может, мы уже что-то могли бы сделать.

— Хорошая ты оказалась родственница. — Лейла гладит кузину по голове.

— Кстати, о бабушке… Она рассказывала директору школы, что твой отец сделал нам визы на постоянное место жительства. Когда это она успела с ним поговорить? Я его еще не видела.

— Соврала и не покраснела. Мой папаша — в Адене, у него свои интересы и второй дом.

— Это как?

— Да очень просто. В конце концов он воплотил свои угрозы в жизнь. Женился на бабе на двадцать лет моложе нашей матери. В Сане появляется эпизодически, разве что затем, чтобы раскрутить сына на деньги и всыпать матери.

— Так что же нам делать?

— Чтобы ты могла сдержать слово с этой глупой пластической операцией, прежде всего я должна буду тебе помочь, — рассудительно говорит Лейла. — Посоветуюсь с Ашрафом, это единственный добрый человек, которого я знаю. Он будет вашим махрамом, другого не порекомендую. А теперь — спать, чтобы у тебя голова была свежей к изучению науки, моя дорогая. В этом теперь не только твой, но и мой интерес.

— Это Мириам Ахмед? — через неделю в трубке раздается голос директора школы. — Мы нашли возможность выйти из трудной ситуации. До того как вы получите визу на постоянное жительство, можете посещать занятия как вольный слушатель. Вы слишком хорошая ученица, чтобы позволить вам потерять год.

— Спасибо, господин, — шепчет Марыся. — Не разочарую. Выдавлю из себя все, что можно.

Марыся начинает регулярно посещать международную школу. Желтый школьный автобус каждый день забирает ее от ближайших античных ворот и с другими учениками привозит на место. Кроме изучения обязательных предметов девушка записалась на все возможные спортивные занятия и страноведческие экскурсии. Американская программа, которая здесь обязательна, немного отличается от британской, но в целом занятия, посещаемые Марысей раньше, были на более высоком уровне — большая часть материала уже давно ею изучена. Благодаря этому она одна из первых не только в классе, но и среди учеников всей школы. Как всегда, в таких местах больше избалованных детей дипломатов и богатых служащих американских и британских нефтяных компаний, которые порой ведут себя просто разнузданно. В небольшом количестве здесь есть и йеменцы, которым нужно, чтобы их зачислили в high class этой страны. Таким образом, начиная от малышей и заканчивая подростками, все школьники слегка сумасшедшие. Марыся, получив опыт в Гане, уже не старается ни с кем сдружиться. Она приезжает каждое утро, приветливая и вежливая, делает все, что нужно, позже расслабляется на спортивных занятиях, принимает душ и едет домой. Два раза в неделю руководитель, который возвращается за учениками и минует Баб эль-Йемен, соглашается забирать Лейлу и перевозить ее туда и назад. Все смотрят тогда на девушек с возмущением: квеф [53] дает им повод считать кузину Марыси забитой, примитивной арабкой.