— Передай ему телефон.

Я отдаю трубку гяфиру и слышу, как из нее доносится не столько крик, сколько скрежет. Арабские гортанные звуки переходят в хрипение. Понять что бы то ни было из этого я не в состоянии, но результат налицо.

— Сорри, мадам. — Если бы он мог, то убил бы меня взглядом, однако услужливо склоняет голову и, шаркая, отправляется за метлой.

Больше жертв мне в этом безлюдье не отыскать. Можно еще, конечно, позвонить маме в Польшу, с ней-то поссориться нетрудно; но звонить туда я стараюсь как можно реже. Она все осуждает и постоянно говорит о моем возвращении в Польшу. Знала бы бедняжка, что это нереально, поскольку у меня нет ни наших с дочкой загранпаспортов, ни денег, ни возможностей, наверняка сошла бы с ума. Ясно одно: мне самой придется расхлебывать ту кашу, которую я заварила.

Меня раздирают сомнения. Я не могу сказать с уверенностью, что не хочу этого ребенка. Я всегда мечтала иметь девочку и мальчика, но сейчас такое неподходящее время! Сперва я хочу чего-нибудь достичь, утвердиться в своем положении, почувствовать себя увереннее и поверить в любовь Ахмеда. А я ведь, получается, даже не официальная жена! Да что мне, мало нынешних хлопот? И он-то, муж мой, хоть бы обмолвился о легализации брака… Неужели рассматривает его как временный вариант?

Я сажусь на солнышке и греюсь, будто кошка. Что ж, мне остается только ждать. Заодно и проверю, как Ахмед поведет себя в такой ситуации.

— Шукран [49] , — благодарю я за результат анализа, который получаю буквально через полчаса после его сдачи.

— Мабрук, — говорит лаборантка. Значит, можно не открывать конверт и не разбирать нацарапанный на бланке диагноз.

Женщина сплевывает через плечо, чтоб не сглазить, и широко улыбается мне. Я же грустно вздыхаю и довольной явно не выгляжу.

— Если ты себя плохо чувствуешь, то не беспокойся, через три месяца это пройдет, — утешает она. Не допускает даже мысли о том, что меня мог огорчить сам факт беременности. — Теперь тебе нужно к врачу, — доброжелательно советует она. — В нашей клинике принимает очень хороший гинеколог. И берет недорого.

— У меня есть родственница, которая работает в медицинской отрасли, она мне наверняка кого-нибудь порекомендует. Еще раз спасибо.

Медленно направляюсь к дому свекрови. Что ж, придется официально объявить им «радостную» новость. Может, не сегодня? В первую очередь я, наверное, должна сказать об этом Ахмеду… И я решаю еще какое-то время подождать — неизвестно ведь, что будет дальше. Вдруг выкидыш? И что тогда? Стыд и необходимость перед всеми оправдываться?

На смену тошноте пришло другое состояние — быть может, менее неприятное, но еще более тягостное: я целыми днями сплю и ничего не могу с этим поделать. Ужасно боюсь за Марысю: только бы ей не пришла в голову какая-нибудь глупость! Сидя с ней в детской, я засыпаю прямо на ковре среди игрушек, а когда смотрю телевизор, могу захрапеть во время самого интересного сериала. В кухне я едва держусь на ногах, как-то раз уснула прямо за столом, уронив голову в овощные очистки… Ничего не понимаю. Когда я носила Марысю, была бодра, как жаворонок.

Уже месяц я не хожу на фитнес, а Ахмеду объясняю это ленью. Он в последнее время все принимает со стоическим спокойствием, стал кроток как овечка. Порой я ловлю на себе его пристальный оценивающий взгляд, хотя пока ни о чем ему не говорила. Да тут и говорить нечего — уже видно, что скоро я снова стану мамой: живот чуть-чуть раздулся, пупок вышел из ямки, в которой всегда скрывался, а грудь увеличилась на целый размер. Я ношу широкие футболки и думаю еще какое-то время подождать с приятной новостью, поскольку по-прежнему боюсь выкидыша, — самочувствие у меня скверное и какое-то странноватое. Не хочу никого разочаровывать. Кроме того, я понятия не имею, как бы отреагировал Ахмед, если бы я потеряла ребенка; думаю, его реакция была бы весьма непредсказуемой.

— Малика сегодня вечером повезет тебя по магазинам, — сообщает он мне по телефону. — У нас сейчас бешеные распродажи, как и всегда после Нового года. Она приедет в пять, годится?

— Да, отлично. Давненько я ее не видала.

— Она не хотела тебе голову морочить, — неуклюже оправдывает он сестру. — А кроме того, ты же знаешь, какой у всех аврал в конце года, когда нужно сдавать годовой отчет.

Я задумываюсь: собственно, откуда бы мне это знать? — и не нахожу ответа.

— Марысю с собой брать? — спрашиваю мужа.

— Да, оставьте ее у мамы. Пусть даже проведет там выходные.

— О да, и все выходные мы будем только вдвоем, — фривольничаю я.

— А что, разве мы не заслужили? Ну, говори, что ты об этом думаешь?

— Гм…

Что он задумал? Стоит ли мне нервничать? Пока что я отмахиваюсь от всех тревожных мыслей, ложусь в нашу супружескую кровать, принимаю позу эмбриона и вжимаюсь в теплый плед.

— Марыся, иди к маме, — зову я доченьку, прежде чем заснуть.

— Ты готова?! — слышу я голос Малики, и сердце у меня в груди начинает бешено колотиться. Я проспала! А где Марыся?!

— Бегу! — истерически кричу, вскакивая на ноги.

Ребенок! Где мой ребенок?! Не замечая в полумраке Малики, я влетаю, будто ошалевшая, в соседнюю комнату и спотыкаюсь о свою малышку, спящую на ковре среди рассыпанных кубиков «Лего».

— А-а-а! — воплю я и падаю как подкошенная.

— Аллах милосердный, что ты вытворяешь?! — Малика уже рядом, пытается поднять меня с пола. — Будь осторожна. — Она обеспокоенно смотрит на меня и, на удивление, совсем не злится.

— Извини, я проспала, — шепчу я, держась обеими руками за низ живота. Не могу сдвинуться с места. Боль пронзает насквозь, я едва дышу.