Меня уже подмывает увидеть поскорее нашу ферму, ту, на которую мы едем. Само слово «ферма» вызывает у меня ассоциации с американскими вестернами. На ферме разводят лошадей, коров, возделывают землю. Должен быть на ферме и дом, и я очень надеюсь, что он не шиферный.

Мириам неустанно продолжает свой рассказ. Она говорит, что иногда за какие-то заслуги граждане получают от государства земельный участок в качестве премии. Семейную ферму получила и Малика, но женщины, согласно законодательству, не могут владеть имуществом, поэтому все бумаги оформлены на Ахмеда. Такая ферма представляет собой арабский вариант нашего приусадебного участка или дачи — отличие лишь в том, что арабская дача насчитывает несколько гектаров земли… Понемногу смысл ее слов доходит до меня.

— Что ты говоришь?! — Я подскакиваю на месте, уже совершенно пробудившись от дремоты, и бьюсь головой о потолок машины.

Обеспокоенный муж Мириам поворачивается к нам.

— Афуан, афуан! — извиняясь, кричу я.

Он лишь усмехается себе под нос и возвращается к управлению машиной. Приятный человек.

— Рано радуешься, — предостерегает меня Мириам. — Еще посмотрим, что ты скажешь, когда мы приедем. Вот увидишь, какие это развалины.

— Что, неужели все так плохо? — разочарованно вздыхаю я. — Боже мой, такой огромный кусок земли! Столько всего можно сделать! — Я энергично всплескиваю руками и ловлю себя на мысли, что начинаю жестикулировать, как подлинная уроженка Востока.

— Прежде чем уехать в Польшу, Ахмед имел с этого участка неплохую прибыль, хоть он и не чувствует в себе призвания к земледелию, — спокойно продолжает Мириам. — Сам он жил в городе, а работали нанятые люди, он только за всем присматривал. Но самое главное — у него было чутье. Хорошее чутье. И стоило ему уехать, как все полетело коту под хвост.

— И чем же именно он занимался? Выращивал гашиш? — шучу я.

— Ты, наверное, и правда чокнутая! — взрывается Мириам и сплевывает через левое плечо. — Не смей даже произносить такого!

— Но ведь это была шутка, пусть глупая шутка… — Я улыбаюсь, желая разрядить обстановку. Если еще и Мириам на меня обидится, то я вообще останусь здесь одна как перст.

— Не надо так шутить, — предостерегает она, строго глядя на меня. — Стоит кому-то услышать — и беда тут как тут!

— Не понимаю…

— Ты, Блонди, вообще пока мало что понимаешь. Тебе нужно быть внимательнее и осторожнее.

— Клянусь, я просто неудачно сострила, — каюсь я, уже по-настоящему расстроенная.

— Такая острота вполне могла бы срубить чью-то голову. За выращивание гашиша, его хранение и распространение грозит смертная казнь. Без суда и следствия. А уж клеветники, поверь, всегда найдутся.

Я раскрываю рот от изумления.

— Поняла? — приподнимает брови Мириам. — Теперь поняла?

Да уж, теперь и я старательно сплевываю и через правое, и через левое плечо. Слава богу, наш разговор никто не мог подслушать!

— И все же, что он там выращивал? — шепотом спрашиваю я.

— Клубнику, глупышка, только клубнику! — Обезоруженная моим любопытством, Мириам заливается смехом.

Постепенно оседает дорожная пыль, и перед моими глазами показывается добротное серое бунгало. Видно, что лучшие времена у этого одноэтажного дома позади, но и сейчас он выглядит весьма внушительно. Широкий вход закрыт тяжелыми деревянными навесными воротами темно-коричневого цвета; из того же материала и жалюзи на больших окнах. Терраса покрыта лососевого цвета плиткой, очень напоминающей мрамор. Мужчины бросаются к замкам и щеколдам, отворяя ворота. Мальчики быстро разжигают гриль. Неужели они так голодны, что уже думают о еде, не успев даже распаковать вещи?.. Детишки выпрыгивают из грузовика, а моя дочка ошалело колотит маленькими ручонками в окно машины, желая выйти. Я открываю дверь, и Марыся не выходит, а выпадает, погружаясь коленками и носиком в придорожный песок.

— Вот сейчас лучше держи ее при себе, — кричит мне Ахмед. — Прежде всего нам надо выкурить отсюда скорпионов и змей. Это можно было сделать и раньше, но, разумеется, об этом никто не подумал!

Я вижу, что он опять сердится, но на этот раз, слава богу, не на меня. Марыся ревет в полный голос, и невозможно убедить ее посидеть в машине еще несколько минут.

— Интересно, как мне ее унять?! Ахмед! — беспомощно кричу я. — Почему остальные дети носятся вокруг и никто им этого не запрещает?

— А почему они ехали в кузове, а Марыся нет? — отвечает он с ноткой ехидства, но уже без злобы. — Если ты не в состоянии справиться с одной малюткой, то разве можно запретить что-то такой банде детворы?

Он усмехается себе под нос, утирая пот со лба. Стоит нестерпимая жара — должно быть, более тридцати градусов в тени.

— Марыся, Марыся, кошечка моя, — вкрадчиво начинаю я, но рыдания пока не утихают. — У меня есть для тебя кое-что особенное. — Плач становится тише. — Они этого не получат. — Заплаканные глазки глядят на меня.