– Вся Швеция бурлит из-за этого дела. Странно, что ни в одной газете не упомянуто о тебе, – добавил Эдуардо возмущенным тоном.

– А ведь это Томас его остановил, – подала голос Виктория. – И что они об этом пишут?

– Что полиция все еще выясняет причину смерти, – ответил Эдуардо.

– Хотя вроде бы нетрудно ее установить, поскольку я оставил Линдгрена с иглой в ляжке, – заметил Томас.

Йонсон поднял голову от статьи, которую начал читать:

– Они все-таки написали, что преступник был обнаружен при содействии датской полиции.

– Слушай, Ворон, мы-то как раз готовим серию статей об этом шведском деле, – сказал Эдуардо, кинув взгляд на Томаса. – Я думаю, надо ориентировать их в том плане, что ты сыграл главную роль…

– Нет уж, спасибо, – прервал его Томас. – Не хочу попадать ни в какие в газеты.

Эдуардо снял очки, которые снова запотели:

– Но общественность имеет право знать правду. Ведь это же только благодаря тебе его раскрыли.

– Мне как-то безразлично, на что там имеет право общественность.

– Да ладно тебе, Ворон! Перестань скромничать, – сказала Виктория. – Я бы, например, с удовольствием почитала про то, как мы в кои-то веки побили шведов.

– Главное, что Маша вернулась живой. В остальном дело в сущности закрыто. – Томас приветственно поднял бокал.

– Ну, как она? – спросил Йонсон. – Мне не удалось застать Надю.

– Маша еще в больнице под наблюдением врачей. Ее тщательно обследуют. Держится она бодро. Сестры в Амагерской клинике [46] хорошо за ней ухаживают.

– Вряд ли она когда-нибудь полностью оправится от пережитого, – покачал головой Йонсон.

– Если бы мне пришлось столкнуться с таким психопатом, я бы всю жизнь потом жутко боялась, – сказала темноволосая девушка.

– Ты вообще, как видно, от природы пугливая, – холодно отозвалась Виктория, выпустив в потолок струю дыма.

– Рассказывала Маша что-нибудь… обо всем этом? – спросил Йонсон.

Томас отрицательно покачал головой:

– Нет. По-моему, она больше всего хочет поскорее все забыть.

– Ее можно понять. – Йонсон, отложив в сторону газету, взял в руки чашку с кофе. – Во всяком случае, ты, Ворон, молодчина.

Томас пожал плечами:

– Просто мне повезло.

– Тут мало одного везения. Это была хорошая полицейская работа.

– С каких пор ты вдруг стал в ней разбираться? – сказал Томас, смущенно отворачиваясь.

– Такое у меня мнение. Не знаю больше никого, кто бы так упорно шел к цели. Ну ладно, если тебя это раздражает… – Взяв бутылку «Джим Бима» и рюмку, он поставил то и другое перед Томасом.

Томас жестом остановил Йонсона, прежде чем тот успел ему налить:

– Спасибо, но сейчас еще рановато.

Йонсон пожал плечами и убрал бутылку:

– В душе-то, поди, чувствуешь удовлетворение?

– Скорее, ощущение чего-то нереального.

Видно было, что Йонсон не совсем понимает, что имел в виду Томас:

– Ну а теперь что? Когда возвращаешься на работу?

Томас покачал головой:

– Еще не знаю, вернусь ли.

– Они примут тебя с радостью.

– Вопрос, скорее, в том, хочу ли я. У меня некоторые сомнения.

– В чем тут еще сомневаться? Ты же сделал больше, чем вся полиция Швеции, вместе взятая.

Томас тяжело вздохнул. Он сам не знал, как тут объяснить, а потому промолчал.

– Хватит вам мучить Ворона, – сказала Виктория. – Вполне понятно, что человек сомневается. Он же только что из Швеции – страны сомнений, это действует на мозги.

Йонсон вытер салфеткой стойку и сердито взглянул на Викторию:

– С каких пор ты стала знатоком Швеции? Что-то не помню, чтобы ты хоть раз переехала Эресуннский мост!

Глаза Виктории сузились:

– Тебе прекрасно известно, что я из принципа никогда не стану пользоваться этим позорищем. Этот мост – гадость, переброшенная через Эресунн, причем только по одной-единственной причине: для того чтобы заводы «вольво» могли перевозить свои бездарные машинки и продавать их по всей Европе.

Томас поднялся со стула. Болтовня наводила на него скуку.

– Сдается мне, Виктория, что это та самая старая песенка? – сказал Йонсон. – Неужели никак не можешь забыть, как ты однажды залила дизельное топливо в свой старый «вольво-амазон»?