– Да, – согласился Люсьен. – Очень. Но вкус этого блюда и близко не сравнится с изысканным вкусом человеческой крови. Ты знаешь, каково это – глотать ее, горячую, с металлическим привкусом, чувствовать, как бешено бьющееся в извивающемся теле сердце проталкивает ее тебе в рот? В этот момент ты чувствуешь себя богом и в то же время плюешь ему в лицо…

Тана покачала головой, чувствуя, как в ней просыпается голод:

– Вы неплохо это описываете.

– Ну, – Люсьен слегка улыбнулся, – обычно я обеими руками за возможность плюнуть богу в лицо.

– Чего вы от меня хотите? – спросила она.

– Сделай так, чтобы Габриэль следовал плану. Чтобы он помнил его. И согласился жить дальше. Продолжай напоминать ему, что Паук враг, а я союзник. Понимаешь? Ты можешь мне не верить, но я по-своему любил его. То, что с ним произошло – моя вина. Я несу за это ответственность, но она уменьшится со смертью Паука. А ему будет легче перенести то, что с ним случилось, если ты будешь на нашей стороне. Я хочу, чтобы он был счастлив, а это значит, что я должен постараться, чтобы и ты была счастлива.

Тана медленно кивнула.

– Я сделаю все, что смогу, – сказала она.

Люсьен вдруг оказался ближе, чем она ожидала; Тана не слышала и не видела, как он подошел, и вздрогнула, когда он крепко взял ее за подбородок.

– Очень хорошо. Ведь мы никогда не знаем, на что способны, пока не попробуем.

Восемь лет назад Габриэля разделили на части.

Сначала Паук разрезал ему живот.

Вынул кишки и привязал к прутьям клетки.

Они выдавили его гранатовые глаза.

Поили гнилой кровью и желчью, кормили его собственной кожей.

Резали ножами, пороли кнутами с лезвиями на концах и вбивали в ступни ржавые гвозди.

Когда раны заживали, все начинали сначала.

Боль была такой чудовищной, такой безграничной, что заменила собой сознание.

Когда он пришел в себя, его воспоминания тоже были разъяты на части.

Он разорвал чье-то горло, но не помнил, чье.

Кровь была повсюду. Он скользил в ней, застывшей сгустками, словно свернувшееся молоко.

Чьи-то волосы застряли в решетке стока.

Он помнил, кто натравил на него мучителей. Помнил улыбавшееся ему лицо.

«Я мог бы сказать вам правду, – думал Габриэль, – Мог бы предоставить вам кого-то другого вместо себя.

Того, кто понравился бы вам больше.

Кому вы сделали бы еще больнее».

Но нет. Они забрали у него все до последней частицы.

И единственное, что ему осталось, единственное, за что он держался, была месть.

Это будет его сказка, его безумная колыбельная, тихо спетая губами, с которых содрана кожа.

И не важно, будет ли он попадать в ноты.

Тана шла по коридору за Люсьеном мимо французских пейзажей и гравюр с кровавыми сюжетами. Они остановились возле тяжелой дубовой двери. Люсьен потянулся к ручке, но тут дверь распахнулась.

На пороге стоял Габриэль. Он был босой, в черных джинсах и футболке, в которых приехал в Холодный город. Одежда выглядела свежей, словно недавно выстиранной. Отступив на шаг, он жестом пригласил Тану и Люсьена войти.

– Видишь, я возвращаю ее, – сказал вампир, подтолкнув Тану так, что она невольно шагнула вперед. – В целости и неприкосновенности.

Тана нахмурилась:

– Ты что, в самом деле из другого времени?

Не обращая на нее внимания, Люсьен переступил через порог и закрыл за собой дверь:

– Надо поговорить, мои дорогие.

– Втроем? – насмешливо спросил Габриэль.

– Она твоя гостья, и мы должны ее развлекать. И присматривать за ней. Если верить тебе, она убила двух вампиров за сутки. Нет, правда, я не хочу оставаться с ней наедине. Она, должно быть, очень опасна, – Люсьен улыбнулся одними губами, вынул из кармана складной нож с костяной ручкой и принялся чистить ногти, выскребая кусочки кожи и частички запекшейся крови. Тана заметила что-то странное в форме его ногтей – как будто они превращались в когти.