Шрифт:
Да и вообще, все с ней было не так просто.
Воспоминания, всплывшие за считанные минуты до похищения, никуда не ушли, не исчезли. Он — Ростовцев, Андрей Николаевич Ростовцев, генеральный директор строительной фирмы. Не какого-то финансового монстра, выигрывающего миллиардные тендеры, но вполне уверенно стоявшей на ногах конторы, занимающейся в основном загородным строительством. А Наташа работала там же — секретарем-референтом. И у них ничего не было. Ничего. И называла она его всегда Андрей Николаевич. Значит…
Значить это могло всё, что угодно. Надо было идти в халупу и начинать долгий и тяжелый разговор. Да вот отчего-то не хотелось.
Ростовцев уже вытирался ветхим, но чистым полотенцем, когда крохотный огарок свечи, взятый в душ, догорел. Остаток фитиля упал в лужицу стеарина и на пару секунд ярко вспыхнул, прежде чем навсегда погаснуть. В колеблющемся пламени он успел разглядеть источник неприятных ощущений в своей левой руке — ощущений, на которые до сих пор не обращал внимания — не стоила того легкая тянущая боль, хватало забот поважнее.
На бицепсе оказался шрам. От пули — круглое входное отверстие, рваное выходное. Свежий шрам, едва заживший.
Утром, когда Ростовцев — тогда еще «егерь Иван» — переодевался на буксире, ничего похожего он в этом месте не видел… Или успел позабыть?
Вот так и сходят с ума, подумал он.
Звонок входной двери мяукнул еле слышно, но человек проснулся мгновенно. Старческий сон вообще чуток, а здесь еще сработала многолетняя привычка.
Встал — огромный, грузный, в руке выдернутый из-под подушки ПСМ — тоже привычка. Жена мирно посапывала, была она на тридцать два года моложе и старческой бессонницей не страдала.
К двери человек не пошел. Мало ли что. Конечно, дверь у него не простая и стрелять через ее полотно бесполезно, но от мощного кумулятивного заряда не спасет.
Прошел в соседнюю комнату, в кабинет, уселся в кресло с высокой спинкой. Звонок мяукнул снова. На небольшом черно-белом экране — встревоженное лицо соседки, дамы пожилой, вполне почтенной и не склонной будить во втором часу ночи просьбами одолжить соли, луковицу или червонец до зарплаты.
Человек пощелкал тумблерами. Остальные видеокамеры были установлены отнюдь не так демонстративно и вызывающе, как первая, торчащая над дверью, но и они ничего подозрительного не показали. На площадке никого, кроме соседки, не обнаружилось. На лестнице и на площадках соседних этажей — тоже.
— Что случилось, Клавдия Борисовна? — спросил человек.
Голос соседки, даже слегка искаженный динамиком, сохранил былую глубину и звучность. Что бы не твердили сплетники, но именно этот голос, а не благосклонное внимание первого секретаря обкома, сделали его обладательницу примой карельской республиканской оперы. Секретарь был потом, и квартира в этом элитном доме — потом.
Голос был хорош, а вот слова понравились значительно меньше:
— Извините, пожалуйста, за беспокойство, но мне сейчас позвонил человек, который настаивает на разговоре с вами именно с моего телефона.
Это было даже не смешно. Какому дураку могло прийти в голову, что он купится на такой дешевый трюк? Палец человека потянулся к кнопке — крохотной, незаметной на фоне фанеровки стола. Группа будет здесь через считанные минуты — проверим, кто и зачем устроил засаду в соседской квартире.
— Он просил передать вам странные слова, — добавила соседка. — Дословно: «У батьки Панаса нэма тютюна, просит трошки».
Палец застыл на полпути. Слова были паролем — древним, забытым паролем почти полувековой давности, использовавшимся в те времена, когда хозяина квартиры — молодого тогда лейтенанта МГБ — внедрили в окружение Романа Шухевича, главы ОУНовского подполья…
…Квартира Клавдии Борисовны представляла из себя причудливую смесь былой роскоши и нынешней бедности, но человек не приглядывался. Он взял трубку — черную, старинную, эбонитовую — и спросил коротко:
— Грицко?
— Теперь меня зовут иначе, — ответил знакомый голос. Изменившийся, но знакомый. Голоса вообще меняются медленнее людей…
Тишина не нравилась майору Лисовскому. Уж очень все идет хорошо, тихо да гладко, думал он.
В ночном лесу действительно было тихо, лишь в воздухе стояло неумолчное гудение, вокруг майора немедленно образовалось грушевидное плотное облако комаров. Правда, не кусали, даже на кожу не садились — репеллент действовал надежно. Но все равно неприятно.
Лисовский курил, выпуская струи дыма в разные стороны. Боевые порядки крылатых кровососов на мгновение редели, но тотчас же восстанавливались.
Озеро отсюда видно не было, шикарным видом с поросшего соснами холма пришлось пожертвовать в пользу маскировки — лагерь разбили на его дальнем от Логова склоне. Точнее — лишь наметили место для лагеря, устанавливать и маскировать (особенно маскировать!) палатки майор решил засветло, а сейчас вымотанные «туристы» уснули в положенных на землю спальниках, благо погода позволяла.