Где была Евстолия сейчас, никто не знал. Раньше, лет десять или пятнадцать назад, жила с мужем и детьми в Касеево… Эскулап с тоской прикинул по карте — путь предстоял неблизкий. При его нынешних силах — совсем не близкий.,

Проблема была даже в том, как выбраться из Нефедовки.

Никакой рейсовый транспорт сюда, понятно, не наведывался. ЗИЛ, забросивший за немалую плату Эскулапа, уехал. Доллары — их хватало — не помогли. Автовладельцы ссылались на нехватку бензина и предлагали подождать некоего Петюню-крановщика, который должен был вот-вот, на днях, приехать и забрать семейство обратно в Канск — у жены заканчивался отпуск. Эскулап криво усмехался, когда его по-сибирски радушно соблазняли банькой и небывалым клевом на зорьке… У него имелся последний козырь — пистолет, протащенный через системы безопасности аэропорта в спецконтейнере конструкции Деточкина. Но смертоносная машинка мирно лежала на дне сумки. И Эскулап тоскливо думал, что покойный Капитан или тот же Руслан не растерялись бы в такой ситуации. Быстро нашли бы способы уговорить несговорчивых… А из него какой террорист? — смешно даже.

Наконец, молодой, белозубо скалящийся паренек, только что вернувшийся с рыбалки (притащил связку ленков и приличного таймешка) согласился подбросить на мотоцикле до трассы — там можно относительно быстро поймать попутку.

Эскулап с сомнением оглядел тряское средство передвижения. Уверенности, что он выдержит на нем сорок с лишним километров, не было. Но не было и другого выхода.

Должен выдержать.

Должен.

Эскулап не знал, что как раз в тот момент, когда он усаживался позади паренька на помятую «Яву», зазвонил его мобильник, оставленный в Красноярске, в гостиничном номере.

Ответил на звонок Герман — с тайной надеждой, что пропавший нашелся.

Кары, грозящие за исчезновение командированного светила науки, на Германа пока не обрушились. Он не понимал, почему. Чувствовал, что в Питере происходит нечто странное, что сейчас не до него, о красноярском ЧП на время забыли… И догадывался, что долго так продолжаться не может.

— Слушаю, — сказал Герман.

И затаил дыхание. Вдруг сейчас раздастся рокочущий бас Эскулапа? Но прозвучал другой голос:

— Гера? А где твой подопечный?

Голос Руслана. Слышимость через пол-континента была вполне приличная. Герман насторожился мгновенно. Что значит этот вопрос? Отправленное сутки назад донесение не могло миновать Руслана, Если только…

— Да все там же, — ответил он обтекаемо.

— Я могу с ним связаться?

Подозрения переросли в уверенность: дело нечисто. Или Руслан его провоцирует, или… Или оказался сейчас на другой стороне. За баррикадой. Герман сказал:

— Затруднительно. Я передам, он сам свяжется… Ты у себя?

— Нет…

Руслан немного помедлил и продиктовал семизначный номер. Распрощался, повесил трубку. На переговорном пункте по ночному времени было пустынно, он быстро вышел на улицу. На востоке брезжил рассвет.

Все понятно. Герман с ними, Эскулап тоже — или изолирован. На продиктованный номер (выдуманный с ходу) Мастер если и купится, то ненадолго…

А если наладить связь с Генералом не удастся, то… Тогда продуманный этой ночью план — как все-таки взять Ростовцева — окажется никому не нужен. Руслан оказался в положении гончей, исправно поднявшей зайца, и нагоняющей его на стрелка — а того нет на месте, куда-то исчез, и погоня продолжается — по инерции, по привычке, потому что ничего иного гончая не умеет…

Руслану было тоскливо.

…Нехорошие предчувствия оправдались. В семь утра на сорок втором километре ни Генерала, ни кого-либо другого не оказалось — пустынное утреннее шоссе. И Руслан продолжил охоту в одиночку.

Потому что ничего иного не умел.

Андрей не пришел на первое место встречи. На второе, спустя три часа, не пришел тоже. И Наташа поняла, что все кончилось. Кончилось, едва начавшись…

Всё, что было потом, она воспринимала странно, как в дурном полусне: куда-то шла, где-то сидела, в каком-то зале с рядами скамеек — вокзал? аэропорт? — она не знала и не помнила, как туда попала, несколько раз набирала один и тот же номер из телефонов-автоматов — гудки, длинны: гудки и ничего больше… Она ничего не ела почти сутки, и не спала — сколько? счет времени сбился… — но не вспоминала об этом. Все было неважно. Мыслей не было, все мысли пропали, куда-то делись, остались тупые, как у робота механические движения — и горечь, тоскливая и безнадежная горечь потери…

Ночь кончилась — ушла, исчезла, провалилась незаметно, как пятак в прореху кармана… Рассвет окрасил небо над крышами алой артериальной кровью… — и тут она очнулась.

Очнулась неожиданно, не понимая: где она и что с ней происходит. Улица… нет, широкий зеленый не то бульвар, не то проспект, где-то на окраине. Два павильончика-близнеца, открытых, несмотря на ранний час. Возле одного, под тополями, несколько поставленных вертикально чурбаков. Вокруг кучкуются — опять-таки невзирая на ранний час — граждане вполне характерного облика. Один, молодой, с испитым лицом, стоит рядом с ней, отойдя от собратьев. Губы шевелятся.

Она усилием воли заставила себя вслушаться, вникнуть в смысл слов — и тут же пожалела об этом. Парень, немилосердно дыша перегаром, ставил ее в известность — уверенно, без мысли о возможном отказе, — что сейчас они «берут четыре бомбы тридцать третьего», и, так уж и быть, примут ее в долю, но чтобы потом не кочевряжилась.

Она что-то сказала, наверное что-то резкое, — на испитом лице возникла смесь удивления и злости, злости было больше. Наташа развернулась, зашагала в сторону, не оглядываясь.