Чуть поколебавшись, Павел Кузьмич, окончательно сбитый с толку железной логикой Воронцова, все-таки взял предложенную тем сумму, и на его глазах навернулись слезы благодарности.

Селение взбудоражилось. Индейцы с настороженными лицами поглядывали в сторону гор, к чему-то прислушиваясь. Задрав морды, протяжно выли собаки.

– Что случилось, Чучанга? – спросил помощника Воронцов, обеспокоившись столь странным поведением людей и животных.

– А ты разве ничего не слышишь, Алеша? – удивленно и даже с некоторым испугом спросил тот.

Алексей Михайлович прислушался. Со стороны гор действительно доносился приглушенный расстоянием рев какого-то зверя. Он недоуменно пожал плечами:

– Ну и что?

– Это Уманга, злой дух! Он требует новую жертву!

– Какую еще… жертву?

– Очередную девушку! – почти озлился индеец непонятливости белого человека.

Алексей Михайлович опешил:

– Зачем?!

Чучанга посмотрел на него остановившимся взглядом: неужели совсем дурак?

– Чтобы съесть ее! – уже с нескрываемой злостью ответил он.

И тут Воронцов все понял. На дворе – весна, самое голодное для хищников время. Молодняк, которым можно было бы полакомиться, отбив от стада, еще не народился. А напасть на лося, с его ужасными рогами да мощными копытами, или, к примеру, на кабана с острыми как бритва клыками – себе дороже. Вот дикий зверь и ревет с голоду, а суеверные индейцы, отождествив его со злым духом, собираются преподнести ему в жертву девушку, дабы умилостивить. Дикость какая-то!

– И как же выглядит этот ваш… злой дух?

– Уманга каждую весну является к нам в образе гризли, огромного серого медведя, – прошептал Чучанга, словно опасаясь, что тот может его услышать.

– Но у вас ведь есть ружья, чтобы застрелить его!

Глаза Чучанги испуганно округлились, он протестующе замахал руками.

– Что ты, что ты, Алеша?! Уманга бессмертен! Он же дух! Просто является к нам в образе медведя…

Воронцов понял, что переубеждать индейца, повязанного по рукам и ногам древними предрассудками, бесполезно.

Вождь уже снаряжал отряд, которому надлежало отвести в горы девушку, выбранную для заклания.

– Томагучи, – обратился к нему Алексей Михайлович, – а не лучше ли просто-напросто пристрелить этого зверя?

– Ты обезумел, Алеша?! Любой индеец нашего племени скажет тебе, что пули отскакивают ото лба Уманги, как вон от того камня! – Он указал пальцем на большой валун.

«Значит, кто-то из тлинкитов уже пытался это сделать», – смекнул Воронцов.

– Томагучи, я – не индеец. Так позволь мне хотя бы попытаться избавить ваше племя от этого злого духа!

Томагучи посмотрел на него как на человека, потерявшего разум.

– Это, конечно, очень благородно с твоей стороны, Алеша. И я действительно не в силах запретить тебе что-либо. Поэтому поступай, как сердце велит. И знай: я буду очень рад, если ты вернешься живым и здоровым! Только вот помочь тебе могу лишь амулетом, предназначенным для удачной охоты…

– Спасибо за заботу, Томагучи, но у меня и свой амулет имеется.

– Какой? – заинтересовался тот.

Алексей Михайлович расстегнул куртку и достал из-за пазухи серебряный крест на серебряной же изящной цепочке. Вождь нагнулся к его груди и, увидев на лицевой стороне креста распятого Христа, потрясенно выдохнул:

– За что его так, Алеша?!

– За грехи человеческие.

Томагучи сокрушенно покачал головой и перевернул крест, чтобы посмотреть обратную сторону.

– Что здесь написано, Алеша?

– «Спаси и сохрани».

– Очень мудрые слова, – задумчиво произнес вождь. – И что, этот амулет действительно помогает охотнику?

– Чаще да, чем нет. Правда, у нас, русских, говорят также: «На Бога надейся, а сам не плошай».

– А кто такой Бог?

– Он вроде вашего Великого Духа.

Вождь удовлетворенно кивнул.

– Что ж, буду надеяться, Алеша, что твой амулет поможет тебе победить Умангу! – И он обнял Алексея Михайловича так, словно тот шел на верную смерть.

– Не переживай за меня, Томагучи. Главное, не забудь сообщить мне, когда твои воины поведут в горы девушку. А я пока займусь подготовкой к поединку с вашим злым духом. Посмотрим, кто из нас с ним удачливее…

Алексей Михайлович зарядил ружье, подобрав свинцовую пулю строго по калибру ствола. «Главное – не промахнуться, ведь времени для второго выстрела может и не представиться, – размышлял он. – А еще лучше – сделать и единственный выстрел смертельным».