Но отступать было поздно, и Ариапиф милостиво кивнул — давай, действуй. Стоявший позади него Бастак злобно, по-волчьи, оскалил зубы. Его опять обесчестили! И кто — какой-то паршивец, голь перекатная! А вот Ариапифу он точно не простит, хоть он и сын самого Иданфирса. «Придет мое время, скоро вы все пожалеете!» — мстительно прошипел Бастак; кто такие «все» и о чем они пожалеют, он пока не успел придумать.

Едва распорядитель стрельбищ поднял свой жезл, к Саурагу пришло удивительной спокойствие. У него в руках был потрясающий лук, а в колчане лежали три специально отобранные стрелы, над которыми он трудился два дня и был уверен, что они не подведут. Казалось, что мальчик наблюдает сам за собой со стороны. Он прошептал на ухо своему коньку несколько ободряющих слов и пустил его в бешеный галоп, да такой, что все удивились; обычно при стрельбе старались, чтобы лошадь бежала ровно.

Саураг несся как на пожар, держа лук на отлете. Но вот впереди показалась черта, за которой виднелись мишени. Конечно же ветер играл с ними в салки, но подростка, который был в состоянии невероятного душевного подъема, это не волновало. Черта обозначала предел, к которому должен приблизиться скифский лучник, чтобы начать стрелять по врагу. Саураг круто, почти под прямым углом, развернул коня и помчался вдоль черты.

Дальнейшие его действия были так быстры, что их не все и заметили. Он с такой скоростью доставал стрелы из колчана и стрелял, что его движения показались расплывчатыми. Доскакав до барьера, Саураг остановил коня и уже рысью вернулся к тому месту, где стоял Ариапиф и другие соплеменники. Спустя какое-то время несколько растерянный помощник распорядителя привез мишени и показал их собравшимся. Народ сначала ахнул в удивлении, а потом разразился приветственными криками — рыбьи пузыри на всех кольцах были пробиты стрелами!

— Да-а… — сказал Ариапиф в восхищении. — Жаль, что тебе так мало лет. Такого стрелка я бы взял в свою дружину. Но отбор ты прошел, и место в отряде легкоконных стрелков завоевал.

Саураг вернул ему лук с поклоном и прерывающимся голосом поблагодарил.

— Тем не менее, — продолжал Ариапиф уже более строгим голосом, — твой лук не годится для войны. Нужен другой, настоящий. Добудешь его, милости просим в отряд гиппотоксотов. Нет — уж извини. Верно я говорю, Бастак? — вдруг обратился он к обидчику Саурага.

Похоже, Ариапиф не хотел ссориться с представителем знати. Своим милостивым разрешением Саурагу принять участие в состязании он завоевал уважение простолюдинов, а ссылкой на его негодный лук потрафил Бастаку, злобный и мстительный нрав которого был ему хорошо известен.

— Конечно! — приободрился Бастак. — Я и имел в виду лук, когда хотел не допустить этого сопляка на стрельбище.

— Ты понял? — спросил Ариапиф, обращаясь к Саурагу.

— Понял. Да будет так. Еще раз благодарю тебя, господин, — с достоинством ответил подросток, слегка кивнул, изобразив прощальный поклон, и медленным шагом поехал прочь от стрельбища.

В душе у него бурлила радость. Он был неглупым мальчиком, и сразу понял двойную игру Ариапифа. Но задание добыть настоящий боевой лук его не пугало. Знал бы царевич и Бастак, что он два года собирает и доводит до ума заготовки на лук и что уже собраны все необходимые материалы, чтобы смастерить главное оружие любого скифа. Жаль, что нет старого Коудзая, который обещал помочь; он был великим мастером по изготовлению луков, но его левая рука усохла, и старику пришлось пасти табуны. Однако свое мастерство Коудзай все-таки сумел передать Саурагу, и рано возмужавший подросток был уверен, что смастерит лук сам, и он будет не хуже, чем у самого Ариапифа, разве что не украшенный золотыми колечками…

Саураг заканчивал работу над луком. Он был таким же, как и у скифских вождей — составным. Мальчик загодя приготовил все необходимое для изготовления лука, это был нелегкий и длительный процесс, но что такое время, когда в руках у тебя оружие, которое бьет почти на восемьсот локтей!

Саураг немного повозился с рукоятью, — прошлифовал, где нужно — и вот наступил главный, волнующий момент — натяжка тетивы; ее подросток сделал из жилы тарпана, потому что такая тетива была наименее подвержена истиранию. Собравшись с духом и собрав все силы, мальчик принял необходимую позу, — поместил древко особым образом между ног — и плавно потянул на себе более длинный рог. Он тянул и со страхом прислушивался — не раздастся ли треск? Тогда вся работа пойдет насмарку — обычно трещала или плохая склейка или можжевеловая основа.

Но лук только тихо поскрипывал, и когда наконец Саураг вложил петлю тетивы в паз костяной накладки, с него пот полил градом — и от огромного усилия, и от не меньшего волнения. Мальчик подошел к окошку, которое находилось под самым потолком полуземлянки, поднял лук на уровень глаз — и тихо ахнул. В этот момент в жилище старого Коудзая ворвался солнечный луч, осветив работу Саурага, и перламутровая лакировка лука засияла, заиграла красными переливами. Юный мастер с силой натянул тетиву и отпустил; в пустом помещении ее басовитое гудение зазвучало торжественно и звонко, как небесный хорал.

Есть! Он это сделал! Радость переполняла Саурага; ему захотелось немедля сесть на коня и мчаться по степи, пока солнце не отправится на покой. Увы, это было невозможно — Иданфирс приказал вернуться даже охотникам. Никто не имел права покидать поселения без особого разрешения царя или военачальников.

Немного успокоившись, Саураг бережно положил лук на баранью шкуру и хотел было заняться изготовлением горита, как вдруг в поселении раздался сильный шум, и подросток, любопытный, как все мальчики в его возрасте, оставил свое занятие и выскочил наружу.