Шрифт:
— Спрашивай, — сказал гость.
Полковник о многом хотел бы спросить этого человека, давно считавшегося погибшим. Но не спрашивал, знал — посторонние вопросы его гость проигнорирует, полное впечатление — просто не услышит.
— Как уйдешь? — спросил полковник. — Отдел стоит на ушах, утром в Гамаюна стреляли. Может, помощь нужна?
Полковник не хотел, чтобы предложение о помощи приняли. Но еще меньше хотел, чтобы его собеседник угодил в руки Отдела.
Как всегда, тот перед ответом на вопрос помолчал — секунд пять-шесть.
— Уйду, как пришел, — сказал он наконец, — незаметно, помогать не надо.
Гость солгал. Уход его был запланирован заметным, и даже весьма эффектным. И — кровавым.
5
— Свидетельница — девчонка семи осеней, — сказал Пак, не заметив, что уже считает годы совершенно по-степному. — Чего-то там ей родители поручили, а она улизнула, на вершину кургана залезла — скорпионов ловить. Оттуда все и видела…
«Дети везде дети», — мелькнуло у Гамаюна. Наши тоже до Прогона бегали за периметр, переворачивали камни, хватали ядовитых членистоногих пинцетами, а то и двумя прутиками… Дети любят играть со смертью, не понимая, что она навсегда.
— Странные люди на них напали, и странные вещи девчонка видела. Подъехали верхами, десятка три. По одежде —-свои. Из какого рода, девчонка с вершины не разобрала. Но заметила интересную вещь — лица у приехавших спрятаны, замаскированы. Или закрашены чем, или тряпками замотаны — у всех одинаково. Она удивилась: здешние масок не носят, лиц не прячут… Но на кочевье приняли гостей спокойно, без тревоги. Собираться стали к кибитке старшины, к приехавшим поближе. А потом началось непонятное. Ее, девчонку, потянуло со страшной силой с кургана — туда, вниз, к своим. Но не побежала, боялась, что родители накажут… Наверху осталась.
Пак сделал паузу. И сказал самое странное:
— Убили всех. Неизвестным девчушке холодным оружием — не кончарами, не дротиками, не топорами… Спокойно, деловито — как баранов перерезали, без сопротивления. Почти без сопротивления — двое-трое убежать пытались, один за оружие схватился… А остальные — чуть не сами горло подставляли. Вот так… Затем пришлые вокруг что-то горстями разбрасывали… Гильзы, надо думать.
— Нурали знает? Все эти подробности — знает?
— А как же… Девчонку первым делом пред его очи… Но… Короче, у нее там, на кургане, похоже, крыша съехала. Да и съедет от такого увиденного — как всех родных-то… Лепетала что-то про мертвецов, что воскресли, и своим мертвым родственникам головы рубили А потом со всадниками ушли — не связанные, за хвосты коней держась. Все — мужчины, десятка два. Ну ладно, воскресли — их и оглушить могли. Но вот дальнейшее… Нурали подобные слова о своих воинах и слышать не пожелал. Выгнал девчонку и отправил лечиться от душевных болезней — к жрецам Тенгри-Ла. Ладно хоть не Иссы и Мириам, те живо залечат, падкие до малолеток… О чем на ханском хурале говорили — не знаю. Но наутро поскакали хайдары с красными дротиками…
Гамаюн кивнул. Все сходилось — как раз самое большее тысяч пятнадцать по красной тревоге и соберется, с разведданными совпадает… Сейчас там поменьше, не все подошли пока…
Гамаюн знал, что система мобилизации в степи на редкость проста. Тут обходились без военкоматов, призывных пунктов, повесток и приписных свидетельств. Подъехавший вестник-хайдар метал дротик под ноги главе кочевья и называл место сбора. Цвет дротика показывал, сколько мужчин должно выступить от семейства. Красный — двое. Черный — в любой семье оставался лишь младший совершеннолетний (с тринадцати лет) сын. А белый значил, что дела хуже некуда — и шли все, без остатка, с кибитками, семьями, скотом. Женщины адамаров тогда тоже садились на коней и брали оружие. Шли победить или пасть… Что интересно — дезертиров, симулянтов и альтернативщиков при этом способе призыва не наблюдалось.
В Великой Степи не существовало налогов. Вообще. Ни деньгами, ни баранами, ни чем другим… Материальное благополучие ханов и их приближенных держалось на гораздо большей, чем у простых смертных, доле военной добычи. Единственную дань своим владыкам степняки платили именно так — кровью и жизнями мужчин, способных держать оружие. А способны были все — дети впервые садились в седло, не умея еще ходить. До старости ж, по крайней мере до немощной старости, доживали немногие. Седобородым старейшинам на деле было по пятьдесят, крайне редко по шестьдесят осеней — и в бой шли они вместе со всеми.
По большому счету — Гамаюн крепко уважал степняков…
6
К шатру Пресветлого Нурали-хана, Попирающего ногами горы и Соленую Воду, Пьющего воду из Большой реки, — к шатру хайдар подходил, а отнюдь не подползал на брюхе, как то принято у дальних восточных соседей: раболепные обычаи коротконосых не приживались в гордой Великой Степи. Но вид у вестника был — как у подползающего.
Нурали-хан понял все. Молчал, смотрел сквозь хайдара, бормочущего запинающимся языком полное ханское титулование. Хан стал вслушиваться, начиная с содержательной части известия — хотя и без того догадался обо всем по виду принесшего его.
— Тохтчи-нойон не поднял твой дротик, присланный ему, пресветлый хан. Тохтчи-нойон повернулся и ушел в свой шатер. Он не стал говорить со мной. Его люди не дали еды мне и не напоили моего коня, но не помешали мне уехать. Я все сказал, пресветлый хан…
Хайдар замолчал. Глядел на хана с немой надеждой. Караулчи, личные охранники хана [6] , тоже посмотрели на него с ожиданием. Но ни они, ни вестник не дождались от Нурали ни слова. Хан смотрел в степь не изменившись лицом, только рука стиснула изукрашенную серебром камчу так, что побелели косточки пальцев…
6
Первогодки, штудирующие премудрости Устава караульной службы, а также многие в панике взывающие о помощи штатские— не догадываются, что слово «караул» завезли к нам конники Батыя как раз из Великой Степи. «Караул» на многих тюркских языках значит «стража».