Метнув взгляд на круглолицего, Дмитрий Фомич остался доволен, его слова оказали должное действие, собеседник был заметно смущен.

Когда мы пришли в партизанский лагерь и огляделись, наверно, не один я подумал о том, как умен и дальновиден был тот, кто первым подал прекрасную мысль сохранить для будущих поколений в нетронутом виде все то, что сегодня под летним мирным небом переносит нас в грозные годы минувшей войны. Я видел, как взволновал и задел за живое каждого этот скромный, шелестящий листвой партизанский музей.

Мы уселись за поваленные деревья у коновязи с рубленой колодой, полной воды, и словно бы ненароком забытыми ведрами и уздечками. Дмитрий Фомич начал рассказ о боевых делах своего отряда, и я вспомнил его слова о том, что он жалеет, что не родился писателем.

Я слушал его, и мне представилось, что именно сегодня он впервые пришел сюда после победы и впервые, нисколько не заботясь о гладкости речи, решил поведать о пережитом.

Мы обошли весь партизанский лагерь и оказались на поляне. Она была до удивления круглой. Сквозь листву тесно обступивших ее деревьев прорывались лучи заходящего солнца.

В центре поляны возвышался строгий обелиск. У его подножия на чисто оструганной, потемневшей от времени скамье лежали цветы — не торжественные венки, не гирлянды, а простые букетики полевых цветов — желтых, сиреневых, белых. На бронзовой доске в две шеренги выстроились фамилии, а над ними дугой блестели буквы: «ВЕЧНАЯ СЛАВА ГЕРОЯМ ПАРТИЗАНАМ».

Мы прочитали про себя фамилии павших героев, и вдруг кто-то произнес:

— Глебов Игорь…

И здесь я вспомнил — в нашем первом разговоре Дмитрий Фомич упоминал о дочери Лиде, а Игорь, Игорек, так, кажется, зовут его внука, Лидиного сынишку…

Мне показалось, что Дмитрий Фомич чего-то ждет, и тогда я решился спросить:

— Сын?

Он молча кивнул.

Кто-то из отдыхающих укоризненно покосился в мою сторону — надо ли было это спрашивать?

— Здесь лежит мой сын Игорь, — сказал Дмитрий Фомич. — Когда он погиб, ему было без сорока дней семнадцать лет. Отчаянный был парень. Характером в Митьку Глебова.

Он повернулся ко мне и доверительно шепнул:

— А внешне — вылитая Дуся. Одно лицо…

Мы постояли у обелиска.

— Ну, что же, друзья, время. Пора домой, — негромко сказал Дмитрий Фомич и медленно провел ладонью по своим седым волосам, как человек, уставший после долгого и трудного пути. — Пошли!..

1976

На просмотре нового спектакля в городском драмтеатре Виктор Алексеевич Мурин, ответственный работник управления, сидел, откинувшись на спинку кресла, скрестив на груди руки. Эта поза всегда производила впечатление. Он то и дело перехватывал обращенные на него внимательные взгляды. В каждом театре есть специалисты, способные по выражению лица начальства предугадать судьбу спектакля — примет, не примет, похвалит, поругает.

Его мнение о спектакле имело значение, и он никогда не торопился с ответом на вопрос «Вам нравится?». На этот случай у него была наиграна тайная комбинация. Во время просмотра в театр звонила секретарша Анна Павловна и просила передать, чтобы Виктор Алексеевич немедленно позвонил, он знает куда. О звонке Анны Павловны Мурину шепотом сообщали в зрительном зале. Сразу же после просмотра он быстро шел к телефону в кабинет директора или главрежа, набирал номер и произносил в трубку: «Говорит Мурин. Да. Сейчас буду». И все.

Рассеянно слушая реплику артистов, Мурин подумал о том, что на сей раз после сообщения о телефонном звонке, пожалуй, нелишним будет привести в действие комплексную операцию — «Звонок» и «Сердце». Ответить по телефону и вслед за фразой «Буду через десять минут» прижать руку к груди и поморщиться. Тут ни у кого и рот не откроется приставать к нему с вопросом о спектакле. Мало того что человека вызывают т у д а, у него к тому же еще и нелады с сердцем. Тут главному режиссеру или директору театра всего и останется, что подать Виктору Алексеевичу пальто и сказать на прощание: «Совсем вы себя не щадите».

Намечая очередной раз путь к спасению, Мурин внезапно ощутил легкое беспокойство. Есть подозрение, что каждая операция в отдельности и обе вместе уже знакомы главному режиссеру Петру Гусеву — выпускнику театрального института. Гусев сдает третью постановку, с двумя предыдущими все обошлось благополучно, а вот что будет с третьей — пока не ясно. На сцене разыгрывается довольно острая пьеса на производственную тему, действие происходит на молочном заводе, и всевозможных проблем в этой пьесе как килек в банке.