Школьники старших классов шли не спеша, с той элегантной небрежностью, которая отличает людей уже вкусивших плоды просвещения.

Первый день сентября. Когда же был его, Валерки Тетерина, памятный первый день?.. Давно.

Он родился в тридцать восьмом, вскорости грянула война, и, когда ей пришел конец, Валерка увидел отца. Он, разумеется, видел его и раньше, но по малолетству не помнил его и только после победы разглядел отца по-настоящему.

Первого сентября тысяча девятьсот сорок шестого года отец сам проводил Валерку в школу. Отец был в военном, на груди его блестели ордена и медали. Ах, какой незабываемый путь прошли они тогда от дома до школы на Малых Каменщиках. А сейчас, сейчас даже и школы той уже нет. Теперь там остались только клены громадные и постаревшие. А новая школа стоит на другой улице, и номер у нее другой…

Вообще, конечно, было бы лучше привести сегодня Майку в ту, в его школу, к его бывшим учителям. Все бы они ахали, восхищались Майкой, и на родительском собрании он бы сидел в своем классе — человек взрослый, образованный, навсегда свободный от тревожной необходимости выходить к доске, доказывать теорему Пифагора и шарить по карте в поисках затерявшегося пролива.

В школьном дворе, куда они пришли с Майкой, уже стоял несмолкаемый гомон. Ветераны обменивались летними впечатлениями, и чаще других слышалось слово — «представляешь?». Первоклассники, притихшие от волнения, с нескрываемым любопытством разглядывали друг друга. Их папы и мамы, дедушки и бабушки, не теряя времени, давали своим питомцам множество ценнейших указаний типа: «Не балуйся!», «Не разговаривай на уроке» и (что произносилось негромко и доверительно) «Если почувствуешь, что тебе захотелось по-маленькому, подними руку и скажи — разрешите мне выйти».

Тетерин сверил свои часы с большими школьными. Выходит, не они одни с Майкой такие хитрые — почти все явились задолго до первого звонка.

Найдя свободную скамейку, Тетерин сел, достал из кармана яблоко, протянул дочке:

— Питайся.

Майка рассеянно взяла яблоко, рассеянно сказала «спасибо». Все ее внимание переключилось на непривычную, очень интересную обстановку, которая открылась ей с первых минут пребывания во дворе школы.

Тетерин хотел было напоследок преподать Майке что-нибудь сугубо назидательное, но, поразмыслив, решил — все, что надо, сказано, пусть смотрит и привыкает.

А Майка тем временем уже встретила знакомую девочку из второго подъезда и помахала отцу рукой — дескать, все в порядке, папа, как видишь, я тут не одна.

Утро выдалось теплым и ясным. Тетерин откинулся на спинку скамейки и увидел давешнего мальчишку с гладиолусами. Будущий ученик терпеливо выслушивал очередные наставления и утвердительно наклонял голову, что должно было означать — понимаю, понимаю, не маленький.

Беседу вела бабушка, а мама, открыто любуясь сыном, озорно, по-девчоночьи строила ему смешные гримасы.

Тетерин прищурился — молодая женщина показалась ему знакомой.

Он вынул очки, надел их, снова посмотрел на женщину, и в это мгновение она обернулась.

Сперва лицо ее выразило отчужденность, потом внимание, а затем нарастающий интерес.

— Товарищи, — всплеснула руками женщина, — кого я вижу!..

Тетерин растерянно снял очки и встал. «Она, конечно, она, Лариса Метельская. С ума сойти — Лариска». А женщина уже подошла к нему.

— Здравствуй, Тетерин, — сказала она просто и радушно, будто эту их встречу от предыдущей отделял день или два.

— Здравствуй, Метельская, — в тон ей сказал Тетерин.

— Плохо ты, однако, обо мне думаешь.

— Почему?

— Я уже давно не Метельская.

— Это я как-то сразу не сообразил, — сказал Тетерин. — Как же теперь твоя фамилия?

— Сейчас выясним. — Лариса обернулась к сыну: — Мальчик, как твоя фамилия?

Тамбурмажор укоризненно нахмурился — сколько можно репетировать одно и то же. Он помнит: если учительница спросит — как твоя фамилия, нужно встать и громко ответить.

— Мы Кузнецовы, — сказала Лариса, — и дух наш молод, как видишь…

— Куем мы счастия ключи, — продолжил Тетерин, и строчка из песни явственно прозвучала вопросом.

Лариса указала рукой на скамейку, и, когда Тетерин снова сел, она опустилась рядом.

Он не заметил, долго ли они молчали. Оба сидели, улыбаясь и изучая друг друга, совсем как первоклассники, перед которыми жизнь, доселе ясная, повернулась вдруг новой, неизведанной стороной.

«Ты почти не изменился, — думала Лариса, — у тебя все тот же настороженно-оценивающий взгляд, будто тебе сразу нужно принять решение и сказать — да или нет. А это непросто. Лучше повременить. А пока можно выдумать какое-нибудь очередное неотложное дело, и я должна буду понять, что тебе сейчас не до меня».

Тетерин продолжал смотреть на нее. «До чего же ты изменилась, — думал он. — Во-первых, ты очень похорошела. Я помню тебя в школьной коричневой форме, в нелепых сатиновых шароварах. А сейчас ты прекрасно одета, по моде причесана. И глаза у тебя совсем другие. Не прежние. Какая-то в них сила, уверенность, даже вызов. И потом — ты до удивления молодая. Я ведь старше тебя, я был в десятом, ты в восьмом, тогда мне казалось, что это много — два года. А сегодня наши дети ровесники… А помнишь, я сказал, что забыл в пальто авторучку, и ушел, и ты влетела в раздевалку и сделала вид, что тоже что-то забыла, а когда я спросил: «Что ты ищешь?» — ты сказала: «Тебя», и глаза у тебя были то ли отчаянные, то ли печальные, не знаю, но уж, во всяком случае, не такие, как сейчас».