Шрифт:
— Ах, как же иначе могла я уйти? — Кукольные глаза ее удивленно раскрылись.
— Так что я тебе — декорация?
— Не плачь, мальчик. Ой, какой ты занозистый!
— А когда мы с тобой еще встретимся?
— Никогда.
И она ушла на высоких каблучках. Шах-шах-шах…
Мне стало очень жаль себя. «Все это не для меня! Все это не для меня!» — повторял я, думая о ее локонах и глазах. И я дал себе слово больше не ходить на свидания и по вечерам читать книги, с завтрашнего дня только читать книги. Пусть все ходят на свидания, гуляют, веселятся, пусть танцуют на вечеринках, пускают фейерверки — пусть! А я буду один, я буду гордый, один, отвергнутый всеми!
Я шел лунными улицами один. Зачем они такие ветреные, такие глупые, такие слепые, зачем бросаются на блестящее, фальшивое, никогда не видят настоящего, искреннего? А я, как и другие, считал, что именно я настоящий, я искренний.
Но меня тянуло снова на ту тенистую, на ту особенную от запахов резеды и табака тихую улицу, к тому дому, к тому окну, — еще раз, только еще один раз на нее взглянуть, просто так. И я был не одинок. Все явились сюда тоже просто так, просто ни для чего, стояли на углу и, не обращая внимания друг на друга, свистели в стручки.
Я не ушел. И никто не ушел. Все будто прилипли к своим теням и ждали. И она пришла. Они молча провожали ее до зеленой калитки. И поздно ночью они стояли напротив дома, на другой стороне улицы, и молча смотрели на ее окошко, в котором горел свет и мелькала тень. И от их вздохов летели листья и, желтые, падали на дорогу. И когда погас свет, они все еще стояли и ждали, глядя на темное окно, а потом разошлись в разные стороны, не сказав друг другу ни слова.
10. Что со мной однажды случилось
Такой был ясный, солнечный день, с синим-синим небом, с золотистой паутиной над красными георгинами. Только что появились первые фланирующие франты. В длинных, обтянутых в талии пиджаках, они шли друг за другом, как журавли. Собирались толпы вокруг лотерейных столиков, и усатый дядька из «Охраны материнства и младенчества», свекольный нос которого к этому времени стал фиолетовым, лениво бормотал:
— Коньяк можно выиграть… какао «Стелла» можно выиграть, амура-купидона…
Я подошел и стал наблюдать игру.
Вот сорвали целый ряд. Остался одинокий лепесток.
«Тут 1 копейка». Я видел ее сквозь этот бумажный лепесток, обнаженную, одинокую, заветную, выигрышную.
Я лениво протянул руку:
— А ну-ка, попробую счастья…
И сорвал лепесток.
Но что случилось? Там стояла чужая, странная, как жук, черная цифра — 99. И она была живая, она жужжала. Мир завертелся, и замелькал, и зажужжал — 99… 999… 9999… Я стал ртом хватать воздух.
— У меня нет таких денег, — сказал я.
— А ты думал, одна копейка, да? — Лотерейщик схватил меня за руку: — Попался!
— Я не попался! — закричал я.
— Ах ты мазурик! Ты работаешь в типографии и знаешь карты!
— Я не мазурик. Я не работаю в типографии! — кричал я.
— А что ты, ясновидец?
— Я не ясновидец.
— Так, может, ты гипнотизер?
— Я не гипнотизер.
— А откуда ты знал выигрыши? — кричал лотерейщик, держа меня за воротник. — Вот скажи, пусть все слышат, ты, шулер!
— Так это же так просто! — сказал я.
— Вы слышите? — закричал он как зарезанный. — Просто! Хотел бы я знать, как это просто!
— Я запоминаю карты, — сказал я.
— Как это ты запоминаешь? — От неожиданности он даже отпустил мой воротник. — Нет, вы только послушайте, что он говорит! А кто тебя научил?
— Никто меня не научил.
— А почему никто, кроме тебя, не догадался?
— А я виноват? Разве я виноват, что никто не догадался?
— Вы слышите, он еще не виноват! Ах ты, фальшивомонетчик!
— Ничего подобного! — кричал я.
Он потащил меня сквозь толпу. Он тащил меня, я упирался. Все глядели на меня.
Милиционер стоял на углу и не шевелился. Он стоял как памятник, и казалось, не только автомобили, извозчики, но даже облака в небе застыли и ждали, пока он откроет им дорогу.
И вдруг в какой-то момент, точно щелкнула в нем пружина, он повернулся и, вытянув руку, показал направление.
— Куда вы меня тащите? — кричал я. — Я ничего не сделал.
— Сделал или не сделал, сейчас посмотрим. Сейчас распотрошим тебя.