Маленькая закопченная гостиница, окруженная стеклянной галереей, прилепилась к крепостной стене.

Ночной дежурный был по-клоунски рыж, с длинными бакенбардами и широким плоским носом, похожий на макаку.

— Есть свободный номер? — спросил я.

— А кому номер? — спросил он в свою очередь.

— Кому же как не мне, — сказал я.

— Тебе номер?

Макака вышел из-за конторки и скорбно оглядел меня с головы до ног. Мне было семнадцать лет, но у меня был вполне командировочный вид: фуражка со звездочкой и портупея.

Я выгнул грудь с портупеей.

— Тебе номер? — переспросил он, зашел за конторку и уже оттуда снова косо посмотрел на меня. — А зачем тебе номер?

— Как зачем? Переночевать.

— А-а, — сказал он.

В больших стоптанных башмаках Паташона он пошел впереди меня по длинной извилистой галерее. Иногда он останавливался, аккуратно сморкался в большой, как простыня, платок, потом продолжал свой путь по странному лабиринту.

Наконец он остановился у одной из низеньких дверей и постучал.

— Салон принимает, — откликнулся голос.

Мы вошли.

На койке лежал человек с пестрым бантиком на шее, задрав ноги в модных «джимми». Меньше всего я ожидал встретить здесь такого человека.

— За вещи, оставленные в номере, не отвечаем, — объявил макака-дежурный.

— Хорошо, — сказал я.

— Азартные игры запрещены.

— А почему вы мне это говорите? — спросил я.

— Спать в башмаках на койке нельзя, — не слушая меня, продолжал он.

— Не буду, — пообещал я.

— Спиртные напитки распивать нельзя…

— Ты ему еще скажи, что убивать в номере нельзя, — сказал «бобик» с бантиком.

— Убивать нельзя, — уныло откликнулся макака.

— А что можно? — спросил я.

— Спать можно.

— Скажи ему спасибо, — посоветовал «бобик».

Только макака закрыл дверь, «бобик» тут же стал наседать на меня. Он вытащил из-под подушки колоду карт.

— Тугрики есть?

Я не понял.

— Песеты? Купюры?

— А зачем?

— Как зачем? — он кинул карту.

Я отрицательно мотнул головой.

Тогда он вынул из кармана костяной кубик и подбросил его вверх.

— Чет-нечет?

— Не надо.

Он ухмыльнулся и вытащил из кармана пачку засаленных фотографий. Нелепо раскрашенные красавицы в длинных черных чулках и туфлях на высоких каблуках.

— Полтинник.

— Не требуется, — отверг я и это.

— Дикий народ! — сказал он и снова лег на койку.

Я собрался в чайхану ужинать.

— Влипнешь в кашу, — сказал «бобик».

— Какую кашу?

— Заваривается, — сказал он шепотом.

Я не стал его расспрашивать.

В чайхане было дымно и шумно. В углу стоял высокий, как минарет, самовар и вокруг многочисленные рябившие в глазах чайники и чашки. Хозяин в каракулевой папахе и грязном белом пиджаке, с полотенцем на руке, сердито принес горячий, желтый горшочек пети. Не спрашивая, хочу ли я, и даже не взглянув на меня, уверенным жестом, говорившим, что он лучше знает, что я хочу и что мне надо, одним взмахом опрокинул пети в глубокую тарелку и со стуком положил вынутую откуда-то из кармана оловянную ложку, крикнул:

— Кушай!

Я посмотрел на его гордый, орлиный, вычеканенный в бронзе профиль Александра Македонского, — ему больше к лицу было бы сидеть на коне и командовать легионами, чем с полотенцем на руке разносить люля и пети.

Пети дымилось на столе, и, глядя на старых молчаливых степняков, я так же, как они, медленно, с достоинством, накрошил в тарелку мелкими кусочками теплый чурек, беспощадно поперчив все это красным, похожим на корицу перцем.

Какой-то человек за соседним столом внимательно следил за мной. Взгляд его светлых холодных глаз начинал раздражать, и я отвернулся.

Он подошел ко мне и сказал:

— Выйдем.

— А зачем мне выходить?

— Выйдем, там узнаешь.

Только мы вышли под фонарь, он молча показал мне красную книжечку. Я так же молча показал ему свою командировку.

— Проверка, — сказал он и поправил кобуру под пиджаком.

— А что случилось?

— Будь начеку, бандиты! — сказал он и снова вошел в чайхану.

…Ночью была перестрелка, и по тревоге подняли весь партийный и советский актив райцентра и всех командировочных, хотя бы они и приехали по делам финансовым, дорожным или коммунальным.