— Молодец! — сказал военный неожиданно и, глядя на меня горячими, лихорадочными глазами, протянул руку. — Караев.

Я почувствовал твердую, жесткую крестьянскую ладонь.

— А что это за книга? — спросил я.

— Коран, — сказал он, — коран Кадыр-бека.

Оказалось, это была долговая книга знаменитого в тех местах богатея Кадыр-бека. Тут были долговые записи последних лет и еще дореволюционные, и даже, кажется, прошлого века, переданные старому Кадыр-беку, отцу нынешнего Кадыр-бека, дедами и прадедами бедняков и батраков этого села.

— Ярмамед Наджаф-кули, — вызвал Караев.

Из толпы выдвинулся щуплый старичок в конусообразной шапке с пастушьим посохом, глядя на которого трудно было поверить, что у него такое длинное имя.

— Ярмамед, а ты должен двадцать рублей, — сказал Караев, глядя в книгу.

— Лучше гляди! — закричал пастух. — Брал десять рублей.

— Смотри, Ярмамед, тут написано двадцать, — спокойно сказал Караев.

Ярмамед тупо, с несчастным лицом разглядывал страницу.

— Очки, дай ему очки, — засмеялись в толпе.

— Я брал десять, я брал десять, — чуть не плача, твердил Ярмамед.

— Ай, Ярмамед, как брать — так двадцать, а как отдавать — так десять, — сказали из толпы.

Караев с улыбкой разглядывал развеселившуюся толпу, как бы присоединяясь к ее мнению по поводу пастуха Ярмамеда. Но вдруг он стал серьезным.

— Ярмамед, а скажи, когда ты брал десять рублей?

— В прошлом году, вот сгореть моей шапке, в прошлом году вот в это самое время, когда поспевали абрикосы. И отдал их жене. Это она меня заставила: «Иди возьми десять рублей, иди возьми десять рублей».

— А ты хотел, чтобы за год они не выросли? — ехидно спросил Караев. — Долг как абрикосовая косточка: посадил в землю маленькую косточку, а выросло большое дерево, только на нем не сладкие абрикосы, а горькие проценты.

В толпе рассмеялись, а Ярмамед, ничего не понимая, все твердил:

— Я брал десять рублей, не сойти моему чувяку с места, я брал десять рублей. И отдал их жене. Это она меня послала, Сария! — зло закричал он вдруг в пространство. — Сария!

— Ну, что будем делать с Ярмамедом? — спросил Караев.

В толпе раздались крики, которые я понял как «давай, давай!».

— Смотри, Ярмамед, смотри, как горят твои долги, — сказал Караев, выдрал страницу и бросил ее в костер.

И неизвестно отчего, но пламя вспыхнуло так, будто в него плеснули бензином, и ярко осветило все еще недоумевающее, несчастное лицо Ярмамеда.

— Гюльали! — вызвал Караев.

Из толпы выкатился румяный пузан, горный колобок.

— А ты сколько должен? — спросил Караев.

— Все мои, — радостно отвечал пузан. Он уже понял, что к чему.

— Ты взял двадцать фунтов овса и должен сорок, — сказал Караев.

— А можно и сто, — так же весело отвечал пузан и подмигнул.

— Ну, что будем делать с этим ленивым Гюльали? — спросил Караев.

— Чик-чик, — ответил за всех пузан и сделал зачеркивающий жест.

В толпе засмеялись и опять закричали: «Давай, давай!»

Караев вырвал и эту страницу и кинул ее в огонь. Пузан Гюльали с удовлетворением наблюдал, как она горела.

Так Караев вызывал все новых и новых должников, и каждый раз из толпы выходил то старик, то юноша. А иногда никто не выходил, и общее молчание говорило, что этого человека уже нет на земле.

Наконец он поднял книгу над головой и сказал:

— Подходите ближе, не бойтесь. Сам аллах простит нас!

Толпа придвинулась тесно к огню. Караев бросил книгу в костер и брезгливо вытер руки о штаны. В толпе загалдели. Книга дымила и горела тяжело. Иногда страницы ее вспыхивали зеленоватым огнем. И старики, опершись на палки, кланялись и бормотали, как на молитве, а мальчики смотрели широко раскрытыми, испуганными, восторженными глазами. И когда все погасло и остался пепел, все молча разошлись.

Под капризный крик шакала я вошел в глинобитную, отгородившуюся от всего мира хижину, наполненную коврами, подушками, перинами, пряным запахом корицы и крепко заваренного чая, где шла от века своя, чужая, непонятная жизнь.

На коврах, по-турецки поджав под себя ноги, сидели старики, сухие, жилистые, в темных тяжелых папахах.

Каждый раз хлопала дверь, и входили все новые, молча садились на корточки и, сложив руки на животе, глядели и ждали.

Я ничего не мог прочесть на этих старых, прокаленных временем, отрешенных от меня самолюбивых лицах. Эти люди родились и прожили свою большую, долгую, восточную жизнь, когда меня еще не было на свете. Что я мог им сказать, чему научить? Я знал только одно твердо: жить надо иначе, жить надо так, чтобы исчезли эти дымные, глиняные, отгороженные от всего белого света, нарытые, как норы в горе, хижины, а для этого надо объединиться — один за всех, и все за одного, и все против Кадыр-бека.