— Где это? — спросил я.

— В сельсовете еще держатся наши, — сказал он.

Он провел меня в темный тихий белый дом. Пронзительно запахло лекарствами. Мы вошли во внутренний двор. В рассветном сумраке во дворе и на деревянной галерее, на койках и просто на полу, под бурками, как большие, упавшие с неба птицы, бредили и стонали раненые и больные.

О! Как едко все пропитано йодоформом, какие вокруг лихорадочные глаза: «Жить! Жить! Жить!» — и смотрят на нас, будто мы несем им драгоценный сосуд жизни. Как хрипло там в углу кто-то булькает, стонет: не хочет, не хочет сдаваться и в последний миг цепляется криком, словно вот зацепится за что-то высокое там, под потолком, и останется на этом свете.

— Теперь будешь больной, — сказал тот, кто привел меня. Он уже успел надеть белый халат санитара.

Он уложил меня на койку, с которой только что на носилках унесли человека.

— Куда это его унесли? — спросил я.

— Оттуда уже не принесут.

Он накрыл меня одеялом, поставил на тумбочку какие-то пузырьки с лекарствами, отошел и посмотрел издали, как все это выглядит.

Я лежал на койке у самого окна, закрытого решеткой. Густая шелковица шумела листьями и заглядывала в палату. Между листьями висели длинные кроваво-красные гроздья ягод.

И у нас на дворе росла шелковица, и когда поспевали ягоды, все мальчики ходили словно вымазанные чернилами: рот, зубы, руки — фиолетовые. Неужели это когда-то было? Неужели там все так же в пятницу пахнет свежим хлебом, и вечером зажигаются в окнах огни, и играют в лото, а весной отбивают замазку, приносят цветущую сирень в комнаты, и все так же беседуют под лампой у стола, и почтальон приносит газеты?.. И вдруг приходит письмо от меня.

Неужели, неужели все это время вот так же в саду цвели вишни, зеленела трава во дворе, бегали Лысый и Жучка, и шествовали гуси, и крякали утки, и летали голуби, и тот же потемневший от дождя и времени плетень, все те же влажные от таящего снега крыши на домах, постепенно уходящих в землю, красные, зеленые крыши, осенью покрытые желтыми листьями тополей и акаций?

Как непонятна жизнь, текущая без тебя в родных местах, и есть ли она, нет ли — не знаешь.

Я тихо лежал и слушал кашель, стоны, хрипы и крики боли.

Вдруг я почувствовал на себе чей-то взгляд. С соседней койки туманные, полные муки глаза неотрывно следили за мной.

— У тебя что болит? — сипло, сдавленно, будто кто его душил, спросил он.

Я молчал.

— Что болит? — прошипел он снова.

Я не успел ему ответить, как он откинулся на спину, тяжело, хрипло задышал и вдруг стих. Мне показалось, он умер, и стало страшно.

В широких дверях палаты появились громадные тени в бурках.

Спросили:

— Тут кто?

— Хирургические больные, — ответил санитар.

— Больные, больные, — недовольно пробурчал один из пришельцев.

Они двинулись между койками, внимательно разглядывая заросшие, серые, с открытыми глазами лица навзничь лежащих. Один прошел мимо меня и остановился. От бурки близко удушливо запахло пылью и бурьяном, и я почувствовал на себе острый, зеленым змеиным светом светящийся глаз горного разбойника. Он постоял, подумал и пошел дальше.

Ночью санитар вывел меня на порог больницы. Высокие чинары касались звездного неба, а над ними вдали спали медвежьи спины гор. У изгороди стоял под вьюком мой конь. Санитар подсадил меня на коня, дал в руку плетку.

— Ханлар зовут меня, — сказал он на прощание.

Селение промелькнуло как игрушечное, и открылось ущелье, полное тумана. Я остановился и не знал, куда ехать. Сзади послышался скрип арбы.

Я прижимаюсь к скале. Я поглаживаю коня. Я боюсь, конь меня выдаст. Арба проезжает совсем рядом. Скрип колес оглушает. Возницы не видно, — спит ли он на дне арбы, или, может быть, его совсем нет.

Арба удаляется, а я еще долго слышу в ночном горном воздухе скрип колес. Он то исчезает, почти глохнет, то вдруг приближается, он почти рядом, и я никак не могу понять, в чем дело.

Эта волшебная арба кружит меня по горам и заводит в тупик, и я натыкаюсь на каменную стену. Я веду коня под уздцы и бреду ощупью, касаясь рукой холодной скалы. Из-под ног осыпается мелкий щебень и куда-то катится вниз, все быстрее.

И вдруг горы расступились. Конь сам пошел рысью. Словно звон натянутой струны в горах, отдаленный, теперь нестрашный скрип арбы.

С деревьев падали абрикосы, и я вздрагивал. Вдруг на дороге мелькало, как сновидение, что-то серое, поднятое с лежки, на длинных ногах, с длинным туловищем, и на мгновение открывалось тайное, ночное, человеку недоступное.

И, глядя на проносящиеся мимо темные острые чинары, одинокие, сверкавшие одним красным окошком сакли, на красно-медную, всходившую над зубцами гор луну, озарившую широкую долину с таинственно светящимся чалтычным полем, вдыхая всей грудью этот влажный, приторный, пахнущий шалфеем ветер, звеневший в ушах, я чувствовал себя солдатом.