– Вот так-то – сказал дорогой друг и опустил монету в корзинку, застланную пестрым полосатым платком. Учись искать прекрасное на улицах. Не всегда здесь убивают.

– Не надоедай… О, простите.

– Не стоит извинений.

Толпа раздвинулась, и вперед вышли несколько людей несуразного, странного вида, настолько дикого и растрепанного, что многие шарахались от них. Но большинство весело захлопало в ладоши, люди заулюлюкали, засвистели и начали одобрительно переговариваться между собой. Танцовщица развернула покрывала, как крылья бабочки, и грациозно опустилась на камни мостовой, выставив колено и подперев кулаком подбородок.

– Кто это? – спросил поэт.

– Это верные! – ответил ему какой-то крестьянин в подбитой ватой куртке, жевавший смолку. Ему было жарко. – Верные новой богини! Ты не уходи, сейчас такое будет!

– Будет, будет! – проворчал ему стоявший рядом человек с обожженными руками, судя по знакам на рукаве, стеклодув. – Ты, главное, не сплюнь, а то ушибут так, что мало не покажется. Негоже им хороводить в какой-то грязи.

Устыдившись, виноградарь вынул комок изо рта и аккуратно завернул его в тряпочку, чтобы не мешал пялиться на дивное зрелище.

– Мы здесь во имя богини! – крикнул самый рослый из всех, поднимая руки к солнцу. – Я вижу ее, я знаю ее имя! Мы пришли плясать во имя богини Сэиланн!

– Во имя вашей богини я встречаю вас! – вежливо и звонко ответила им танцовщица, подобрала половины жилета и принялась зашнуровывать их на талии. – Начинайте! Я подожду.

Толпа радостно закричала.

Верный раскинул руки в стороны, принимая льющийся с неба солнечный свет, а потом истово ударил себя кулаками в грудь и полетел по мостовой кругами, выбивая пыль из камней. Барабанный бой рождался под подошвами его сандалий. Дети запели снова, защелкали дощечки в руках младших чумазых помощников, и двое остальных, окружив Этте, начали бить в землю ладонями, пока толпа отвечала им, хлопая и притопывая. Из ниоткуда прорезался голос чьей-то флейты, и все новые люди, вышедшие на шум из соседних домов, заполняли улицу, проталкиваясь вперед и крича – «пустите, пустите!» Кто-то брал детей на плечи, а кто-то уже высовывался из окон высоких этажей, и сорванная со стены гирлянда плюща, не долетев, оплела медную кованую стрелу на вывеске дамского портного.

– Рвись, рвись! – закричал во всю глотку Этин и загремел медной трещоткой, забыв про корзинку и свой заплечный мешок, брошенный у стены. – Давай!

Этте медленно развела руками, изогнулась, уперла руки в бока, сделала один шаг по камням, потом другой – и вдруг ее подхватил ветер, подхватил и понес, не давая остановиться. Только качающийся водопад волос, только дробь, выбиваемая каблуком, только вихрь покрывал – смазанные пятна света проносились перед глазами, и тот же ветер заставлял людей, стоявших плотным кольцом, обнимать друг друга за плечи, раскачиваясь в едином порыве, и повторять: «Аийя… Аий-я»…

– И-и-и! – взвизгнула Этте, разрывая на шее шарф. Толпа ответила стоном, и кто-то упал на колени. Невидимый барабан гудел без устали, низким голосом заполняя уши. Нет, это не барабан. Это кто-то из плясунов, и он поет.

– Рей, дидин, дидан, дидан, дидан, эйй, ех, амари… – пел басом второй из верных, уже не танцуя, а просто щелкая пальцами, пока между его друзей, кружащихся волчком над поющими камнями, выступала гордая Этте во всем блеске своей зрелой красоты. – Рей, дидан, дидан, эй-е… солнце в ее горсти… Ветер в ее руках, следуйте… Следуйте…

– Эй-е… повторяли камни и толпа, и поэт, оторвавшись на миг от созерцания невообразимо прекрасной женщины, заметил, что расстояние между землей и бьющимися в пляске верными все увеличивается. Одна пядь, вторая, локоть…

Он застыл среди беснующихся и смеющихся, поверив своим глазам сразу, безоговорочно. Если видел слишком много чудес – не можешь не отличить чудо с первого раза, не можешь не коснуться его, как есть. И теперь он видел, как двое верных, кружась с закрытыми глазами, медленно-медленно поднимаются над землей, и их несуразные покрывала уносит ветер.

Улица была запружена народом, и крик «стража!» донесся не сразу. Но толпа двинулась впереди этого крика, растекаясь по переулкам, и поэт, толкнув дорогого друга в плечо, вырвал его из прекрасного сна. – Сейчас они придут! – крикнул он. – Бежим! – и бесстрашно двинулся к танцовщице, которая тянула руки к уходящим, удерживая каждого, кто мог на нее посмотреть.

– Хватит! – закричал он. – Хватит, именем богини! Именем… именем Сэиланн, перестаньте! Вас схватят!

Этте очнулась и закричала.

Это подействовало, и он увидел, как медленно опустились на землю двое верных, а третий сам ухватил его за рукав и спросил, грозно занося кулак:

– Какое ты имеешь право говорить о Сэиланн, ты, который не знаешь ничего?

– Я знаю – грустно и быстро сказал он. – Я видел ее с шаром, белым и золотым. И знаю, что она сказала бы мне сейчас. Лучше бежать, чем не бежать. Пора, друзья, пора. В темнице нелегко.

Верный опустил кулак и расхохотался.