– Нам и в темнице легко!

– А все равно бегите – улыбнулся поэт. – Хотя бы ради этой танцовщицы. Так надо.

– Ради нее – да… – просиял верный. – Такое чудо! А как… как ее зовут?

Этте уже опомнилась и начала раздавать приказания, считая детей. – Амар! Амар! – позвала она. – Амар здесь?

– Здесь, мама! А корзинку Этин забрал.

– Хватайте мешки и бегите за мной! Один, второй, третий…

– Нет, за мной! – крикнул поэт. – Давайте. – Он обернулся к старому любителю пляски и отвесил поклон. – Дорогой мой друг, скажите нам скорее, куда нам стоит укрыться от этой грозы, потому что день наш еще не пришел, и…

– Да заткнись ты наконец, что ты, как безымянный! – перебил его друг, отставив положенную вежливость и улыбаясь улыбкой, не приличествующей высокородным, давно лишившимся имени. – Там, за три квартала, есть очень приличный кабак, только для таких дураков, как я. Побежали?

– Побежали, побежали! – загомонили дети и с хохотом устремились за стариком, таща за рукав двоих еще не очнувшихся верных, а третий следовал за ними сам.

Старый подвал с радостью вместил беглецов. Верные с тревогой оглядывались: с непривычки было странно понимать, что в половине мерки от разъяренной стражи можно с удовольствием пить вино, наслаждаться вкусной едой и слышать, как снаружи мимо пробегает множество людей, тяжело топающих по мостовой.

– Говори людям – я гуляю! – отдал приказ хозяину дорогой друг. – Никого не впускать!

– Слушаюсь, высокородный! – осклабился тот.

– Молодец, как всегда, молодец! – Старик обернулся к гостям. – Лет тридцать назад он был главой моей стражи. С тех пор вышел в отставку, сохранил верность мне… И, конечно же, замечательно готовит. Угощайтесь, я заплачу.

Этте посмотрела на него, подошла и от всей души пожала ему руку, как это делается между работниками на берегу.

Он смотрел на нее и не мог оторваться. Сейчас она уже не казалась такой юной и стройной, как тогда, когда ее шаги выбивали искры из камней. У глаз лежали веселые морщинки, а руки были жесткими, и на них выступали суставы. Но к ней тянуло бы любого, кто не ослеп. Да и слепой, пожалуй, потянулся бы. Что значат годы, что значат не в меру пышная грудь и не самый юный возраст, когда походка легка, когда движения точны, когда глаза сияют, а голос… О, этот глубокий голос…

Если бы у меня были золотые шпильки, думал он, я бы призвал лучших из дворцовых служанок, чтобы они уложили эту копну волос в высокую прическу… и одели твой стан драгоценной тканью… и ты бы возносила людей в небеса одним взглядом, проплывая мимо, и…

Они уселись за стол.

– Почему вы такие странные? – спросила Этте, прикусывая кусок мяса блестящими зубами. Верный с восхищением посмотрел на нее.

Поэт насупился. Смотри ты, его тоже прихватило, подумал дорогой друг. А я уж подумал…

– Мы носим и мужские калли, и женские покрывала и принимаем в дар любую одежду, которой одаряют нас добрые люди, потому что если тебе отдали ненужное, ты должен сделать это нужным – вежливо ответил косматый человек. – Мы не меняем наших привычек и спим на голой земле в знак смирения, ведь богиня не признана и гонима, а ее последователи – вне закона. Не отринув себя, не поймешь истину, и мы делаем дела, о которых часто вовсе не можем рассказать, и стараемся тем искоренить злое и неправедное. Мы не должны слишком гордиться, ведь мы – только те, кто несет слово богини и ее Закон. Мы кричим ее слово на площадях, указываем место дуракам, помогаем тем, кто нуждается в помощи, и…

– И у вас нет имен? – встрял Этин, обрывая течение гордых слов.

– Почему нет, маленький? – верный весело потрепал его по голове. – Есть. Мы же сами по себе. Богиня не неволит нас.

– А магов вы к себе берете?

Верный задумался.

– Вообще-то нет… Маги не летают. Но мы закончили наши дела здесь идем к самой богине, в Айд. Там сейчас гораздо безопаснее. Она сейчас учит всех – и своих девушек-учениц, и даже взрослых мужчин, не успевших получить имя из-за императорской охоты, а еще в ее лагере живет, помогая войску советами, великий сказитель Сэхра. Лучшего учителя не найти во всем мире.

Этин повернулся к матери и задумчиво почесал в затылке.

– Я беру моих братьев и иду с ними.

– Что? – опешила Этте. – Ты думаешь, что ты можешь вот так просто взять и уйти?..

Мальчики закивали головами. Поэт знал законы, и сам он уходил к учителю так же, но при подобном присутствовал впервые: под ложечкой появилось неприятное ощущение. Наверняка эта решительная женщина страшна в гневе, а как она танцует, он рассмотрел хорошо. Сейчас будет такое…

«Такого» не случилось. Этте просто жалобно всхлипнула и уронила голову на руки. В оцепенении он слушал ее плач и понимал, что просто так ничего не случается. Он сам не считал себя сиротой, покуда жил не в башне, и для него день прихода учителя был праздником – но для тех людей, которые его когда-то любили…

– Куда я вас отпущу! Я убью за вас кого угодно, но это…

– А где мы будем учиться, мама? – возразил кто-то из братьев постарше. – Где мы теперь будем учиться? Камень нам всего не расскажет.

– Да, и биться не научит… А так мы и вовсе пропадем. Мы уже три года живем, не зажигая света, и ловим стрекоз на заре, как бездомные. Воровать я тоже не хочу. А если мы будем выступать с тобой на улице, рано или поздно нас схватят. Раньше это было возможно, но теперь солдаты приходят наводить порядок, и даже здесь, на берегу…