— Ты сделаешь это. А если я скажу, что история будет для Береники?

Ева изменилась в лице.

— Для Береники? Твои воспоминания? После всего, что она тебе сделала?

— Она должна их получить только после моей смерти. В день, когда вскроют мое завещание.

— Не выдумывай! — возмутилась Ева. — Зачем ты вообще это делаешь?

— Потому что у нее есть право знать, кто она такая. Что в ее венах нет ни капли крови маори. Может, это ее успокоит.

Ева пожала плечами.

— Я тоже за то, чтобы прощать людей, но только не в случае с Береникой Кларк!

— Значит, у меня все же есть шанс? — раздался хриплый мужской голос.

Люси и Ева обернулись. Даниэль криво улыбнулся:

— Мне очень жаль, что я тебе сказал такое.

— Тебе не нужно извиняться. Это мне нужно попросить у тебя прощения.

— Нет, нет, мне очень жаль!

Люси заговорщически подмигнула Еве, которая уже не выглядела такой несчастной.

В день, который был объявлен третьим днем рождения Джоанны (дата отставала от реальной на пять месяцев), девчушка выглядела маленькой принцессой. На ней было белое платье из тюля и большой бант в светлых волосах. Для своего возраста она была очень капризной, но Люси любила ее больше всего на свете и исполняла любое желание девочки, стоило только той чего-нибудь захотеть. Тем не менее Джоанна была папиным ребенком. Как только Том возвращался с виноградников или из винных погребов в дом, малышка бросала все и летела ему навстречу.

Когда Люси изображала вымышленную беременность, она перебралась на пять месяцев в Веллингтон, в приют для одиноких матерей, и поддерживала связь через мисс Бенсон. С якобы новорожденной дочкой она потом перебралась прямо в Мини и первое время скрывала дочку от любопытных глаз в Нейпире. Люси, к счастью, обнаружила, что Джоанна была довольно мелким ребенком. В годик ее можно было принять за семимесячную. Но вскоре стало очевидно, что в развитии девочка заметно обгоняет сверстников: она слишком рано начала бегать, а потом и говорить — и ее сочли вундеркиндом.

Люси жила в постоянном беспокойстве, опасаясь, что кто-нибудь может снова отнять у нее ребенка, но это было совершенным абсурдом, ведь отцом-то был Том. И все же, пока Люси находилась в Нейпире, в любом косом взгляде она видела угрозу. Немного уверенности ей добавили официальные документы, в которых черным по белому было написано, что Джоанна — ее родная дочь. Этого никто не мог оспорить. Но страх все равно не покидал ее. Особенно Люси боялась собственную горничную Стеллу. Она подозревала, что та догадывается о правде, потому что была единственной подругой Элизы. Может, она знала, что ребенок Элизы не умер при рождении, как это засвидетельствовал подкупленный мисс Бенсон врач? Как бы там ни было, каждый раз, сталкиваясь в доме со Стеллой, Люси чувствовала себя не в своей тарелке.

С того дня, как они забрали Джоанну из детского дома, Люси ни одним словом не обмолвилась с Томом о том, что произошло. Лишь однажды она спросила его:

— А что бы ты сделал, если бы Элиза нормально пережила роды?

Том смущенно пожал плечами.

— Ты бы меня бросил? — не унималась она.

Том пристально посмотрел ей в глаза.

— Нет, никогда, любимая, скорее я позаботился бы о том, чтобы Элиза с ребенком отправились к одному из моих клиентов на южный остров. С деньгами у меня не было бы никаких проблем.

После этого признания Люси долго молчала. Не потому, что она ему не верила, а потому, что позже заметила в его взгляде беспомощность: за внешне сильной мужской натурой Тома Болда на самом деле скрывалась душа слабака. С того дня она любила его иначе, чем прежде. К большому огорчению Тома, у которого после всей этой истории любовь к Люси вспыхнула с новой силой, страсть жены угасла.

В том, что Том чувствовал к своей жене, не было ничего удивительного, ведь Люси еще никогда в жизни не выглядела такой цветущей, как после воображаемых родов Джоанны. Она снова стала стройной, но и округлости остались там, где надо.

Ее сестра все время говорила, что еще никогда не видела в Люси такого запала.

Люси все рассказала Харакеке в тот же вечер, как только они забрали Джоанну из приюта, и попросила сестру быть матерью Томми в ее отсутствие. Как обычно, мнения у сестер и в этот раз не совпали. Хотя Харакеке очень уважала мужество сестры, которая решилась взять ребенка другой женщины, да еще и любовницы мужа, она считала, что стремление делать из всего тайну ни к чему хорошему не приведет.

— Люди все равно будут болтать, и обязательно найдутся те, которые пронюхают правду, — высказалась она. — Почему бы не сообщить всем, что ты взяла на воспитание ребенка мужа и Элизы?