— Ты у нас дождешься! Мы этим еще не таких охлаждали!

Раздался крик, а после него протяжный, жалобный стон….

— Господин лейтенант, господин лейтенант, — повторял голос за спиной офицера.

Это был Бушё…

Франсуа обернулся, но когда он увидел, что его бывший помощник невредим, а не ранен, как он предполагал, Субейрак размахнулся и изо всех сил ударил его, тут же сам вскрикнув от боли: его рука угодила в каску.

Манье по-прежнему стонал. Франсуа оглядел поочередно всех своих людей: Сербрюэна, Малье, Бушё, Матиаса, Луше, Пуавра и, четырех других. Кто же был второй раненый? Но раздумывать над этим ему не пришлось: немцы зашевелились, послышались хриплые приказания.

— Быстро гранаты, Пуавр!

Немецкие пулеметчики перебежали и залегли еще ближе. Они снова стреляли из канавы, на расстоянии примерно восьмидесяти метров.

— Гранат больше нет, господин лейтенант.

Жалкие винтовки французов продолжали беспомощно стрелять. С ужасающим ревом налетел новый шквал пикирующих бомбардировщиков, Французы бросились на землю, припав лицом к стали оружия. Приподнявшись на локте, Субейрак увидел Матиаса. Контрабандист опорожнил свою сумку и наполнял ее гранатами, словно крупными смертоносными яйцами. Матиас снова обрел свою невозмутимость. Он сделал лейтенанту знак, показал на гранаты и махнул рукой направо. Между двумя очередями огня Матиас перешагнул через заграждение, скользнул в поле и исчез. Вражеский пулемет находился уже на расстоянии шестидесяти метров: он стрелял низко, и пули, отскакивая рикошетом, пролетали над их головами. Субейрак приказал стрелять реже. Снова послышались стоны. Кого еще ранило? Во мгле, рядом с первым, вновь появился второй, перемежающийся огонек. Вероятно, это был второй немецкий пулемет, к которому подоспели другие фрицы. Когда солдаты Субейрака потеряли уже всякую надежду, четыре взрыва потрясли почву. Оба немецких пулемета замолкли. За этим последовало несколько винтовочных выстрелов, сделанных непроизвольно, и бесполезная очередь ручного пулемета, который Сербрюэн никак не мог остановить, пока не кончилась лента.

Матиас с криком бежал обратно. Его голос донесся раньше, чем появился он сам, запыхавшийся, потный, сияющий.

— Хорошая работа, Матиас, — сказал Субейрак.

Контрабандист переступал с ноги на ногу, как медведь. Он прошептал что-то, и лейтенанту послышалось: «А я уж боялся, что перестал быть мужчиной, господин лейтенант».

Затем наступила глубокая тишина.

Огонь передвинулся еще дальше в тыл французов, распространившись на большую площадь, но был уже не столь интенсивным. Налево в Ретеле и по всей правой стороне участка, к Бьерму, раздавался треск выстрелов легкого пехотного оружия.

Вся телефонная связь была, по-видимому, нарушена. Снова послышались стоны, напоминающие жалобное повизгивание собаки. Франсуа подошел к Манье и понял: бедняга был снова ранен. Его штаны пропитались кровью. Франсуа разрезал их ножом, обнажив бледно-восковое тело, на котором запеклась кровь. При виде огромной раны Субейрак почувствовал приступ тошноты. Он взял свой индивидуальный пакет. Сербрюэн протянул ему кружку с вином. Намочив в нем бинт, Франсуа промыл рану. Она действительно была очень велика, и у Субейрака не хватало духу прочистить ее вглубь. То, что наполняло ее, походило на желе из смородины. Он сделал жгут, стянул бедро, убедившись по судорожному движению Манье, что кость обнажена, и перевязал рану рваной рубахой.

— Ничего, — сказал он Манье. — Ничего. Это не помешает тебе поддавать жару твоей жене! Я сейчас пришлю за тобой санитаров.

Не могло быть речи о том, чтобы отправить его с кем-нибудь из оставшихся семи человек. Франсуа, разумеется, не считал Бушё, без конца повторявшего:

— Я же знал, что переправа невозможна, господин лейтенант. Вот видите! Вот видите!

Потеряв рассудок от страха, этот дурак воображал, будто все это светопреставление вызвано тем, что два отделения перешли канал. Субейрак понимал теперь, что бомбардировка охватила десятки километров.

— Дело пойдет, — сказал Субейрак капралу Луше, не удостаивая взглядом жалкого командира взвода. — Вы установите связь с обоими отделениями на острове. Мне кажется, эта трепка их миновала: они ведь стреляли после нас. Во что бы то ни стало сохраните переправу.

Металлическая плоскодонка, которую использовали для переправы зебр, пошла ко дну. Видимо, прямое попадание. Оставались две лодки.

Все еще плотный туман кое-где просвечивал золотом. Казалось, светлый луч пронизывает воду в аквариуме. Солнце, вероятно, давно уже поднялось. Лейтенант еще раз осмотрел раненого. Парень весил не меньше восьмидесяти кило и был на полголовы выше Субейрака. Губы Манье дрожали, красное пятно на бедре расползалось все больше.

— Я не могу взять тебя с собой, — сказал Субейрак Пуавру. — Вы должны все остаться здесь.

— Ну, конечно, господин лейтенант.

— Ты можешь попытаться пойти со мной? — спросил он у Манье. Манье утвердительно кивнул. Остальные помогли товарищу встать и удержаться на ногах. Манье обнял лейтенанта за шею, Франсуа обхватил его за пояс. Их провели через запутанные сети заграждений. Они медленно шли в направлении кирпичного завода. Вслед раздался насмешливый голос Пуавра.

— Точь-в-точь влюбленные! — крикнул, сложа ладони рупором, бывший ординарец лейтенанта Субейрака.

Молодой преподаватель литературы на дополнительном курсе, типичный француз, с круглой головой и невысокой фигурой кельта, Франсуа Субейрак был сыном своей эпохи, лишенным мучительных сомнений и излишних психологических тонкостей, и отнюдь не питал склонности к фантастике. А между тем, все, что последовало, навсегда останется в его памяти, как переход сквозь адские бездны, где время и пространство уже не отвечают привычным представлениям, — сквозь мир кошмаров, о котором он сам в конце учебного года рассказывал ученикам, разбирая творчество Рембо [22] . «Четверть года в аду» началась для него в тот момент, когда пикирующие бомбардировщики «Штука» (название это он никогда и не слышал) приступили к исполнению вагнерианской роли и туман, сменивший ночь, окутал пылающую местность невыносимо белой пеленой.