Франсуа почти нес Манье на себе. Солдат становился все тяжелее и беспрерывно стонал сквозь стиснутые зубы. Он пытался сдерживаться, и Субейрака мучили его сдавленные стоны. От раненого несло вином, тиной и терпким запахом пота. Он подпрыгивал на здоровой ноге; перед тем как сделать шаг, он опирался на плечо лейтенанта и, шагнув, испускал приглушенный крик.

Субейрак решил идти вдоль канала, прямо на КП батальона, где находился медпункт. Опасаясь взрывов, он двигался под прикрытием насыпи и затем пошел по дороге, от дома к дому. Идти по извилистой, изрытой траншее значило бы истощить раненого без всякой пользы. Тяжесть ноши, холодное купание и пережитый страх — от всего этого Субейраку стало нестерпимо жарко. Временами он мог видеть перед собой на четыре-пять метров в этой разжиженной вселенной, а в иные минуты он словно погружался в молоко и не различал даже собственных ног. Ужас сдавливал его горло, словно на каждом шагу ему грозила страшная пропасть. Тогда они остановились и бесконечно долго вглядывались в переливы тумана.

Он воспользовался минутой просвета и быстро осмотрел рану Манье. Через разрезанные штаны можно было увидеть между коленом и берцовой костью запекшуюся корку, похожую на засохшее варенье; оттуда сочилась кровь, стекая по грязному носку. Ослабевший и выбившийся из сил, Манье застонал.

— Господин лейтенант, бросьте меня здесь, я больше не могу, я хочу спать, спать…

Субейрак порылся в карманах Манье, вытащил измятые солдатские сигареты, сунул одну из них в рот своему спутнику, дал ему прикурить от зажигалки и снова потащил его. Они передвигались на трех ногах. Вскоре они наткнулись на воронку, глубиной метра в три. Обходя ее, Франсуа увидел на дне нечто, заставившее его содрогнуться. Там, в глубине, торчали вверх две ноги в солдатских башмаках и обмотках, штаны и часть свитера защитного цвета; остальное было погребено в густой, как тесто, желтой, топкой грязи с застывшими на ней пузырями. Рот Франсуа наполнился горечью. Плечи его затекли. Манье жалобно повторял одно и то же:

— Мне не отрежут ногу, господин лейтенант?.. Мне не отрежут ногу, господин лейтенант?..

Они сделали еще сотню шагов, не находя дороги. Куда она девалась, эта чертова дорога? Зловещая прогулка тянулась уже несколько часов. Туман рассеивался. На небе очистилось оконце голубого хрусталя. Высоко в воздухе две вороны пересекли это оконце. Дыхание Манье становилось зловонным, голова его падала на плечо лейтенанта. Ни за что не довести его до медпункта! Вдруг тело Манье сотрясла судорога. Франсуа остановился. Он почувствовал, как кровь отлила у него от лица. Манье умер, умер на нем! Субейрак с трудом подавил крик и чуть не бросил тело Манье на землю. Нет. Не может быть. Рана не могла обескровить его до такой степени. Так быстро не умирают. У солдата ведь было всего-навсего кровотечение… кровотечение… кровотечение… кровотечение… Мысль Субейрака замкнулась на этом слове: кровотечение… кровотечение…

Они находились в поле, засеянном люцерной. Где же дорога? Кругом была одна люцерна. Да, люцерна, ведь он ее уже видел! Она росла вдоль дороги! Кирпичный завод был в двухстах метрах отсюда. Сердце его подпрыгнуло от радости, и ясность мысли вернулась к нему.

Франсуа опустился на колени и положил Манье в траву. Снова началась бомбардировка. Над головой со свистом пролетали снаряды. Вот они: залп, свист снарядов, разрыв… разрыва не слышно! «Значит, это наша артиллерия. Теперь боши хлебнули горя, наступил их черед!» Он взглянул в лицо Манье и расхохотался: Манье спал. Может быть, впрочем, это был обморок, но он готов был побиться об заклад, что солдат спал. Во всяком случае сердце у него билось. Вдруг послышался ужасающий грохот, точно рядом по туннелю проходил поезд. Франсуа испуганно обернулся и опустил голову солдата.

На них в тумане неуклюже надвигалось что-то чудовищное, допотопное, грубое. «Боже милостивый, танк!» — подумал Субейрак. Танк передвигался боком, как краб. Можно было сойти с ума от ужаса. Затем раздался душераздирающий рев, и Субейрак не сразу поверил своим глазам, когда из тумана перед ним возникла корова, черная с белым корова, она жалобно мычала. Франсуа долго хохотал. Корова подошла ближе, ее вымя, раздутое, набухшее, страшное, почти волочилось по земле. Ну конечно, брошенные крестьянами коровы были не доены и мычали, не понимая, за что их подвергают такой пытке. Но Франсуа не умел доить коров. Нельзя все уметь: и коров доить, и трактовать «Четверть года в аду».

Пока Субейрак укладывал Манье и рассматривал корову, он потерял направление. В небе, расцвечивая туман всеми цветами радуги, подымалось что-то похожее на светящуюся головку сыра. То было солнце, солнце из другого мира. Субейрак пошел наугад, один, испытывая странную легкость, и стал терпеливо искать дорогу, делая все большие круги. Ему казалось, что никогда уже он не найдет ее, и вот, наконец, почувствовал ее под ногами.

Ну и вид же она имела, эта дорога! Взрывы бомб образовали на ней воронки, от которых несло запахом свежей земли, как от могилы в Вольмеранже.

Теперь надо было проскочить так, чтобы не попасть под пули своих же солдат, находившихся где-то здесь. И еще… еще, где же, черт возьми, минное поле? Франсуа до смерти боялся мин, они предательски подстерегают человека и взрываются сразу, прямо под ногами. Франсуа попытался сориентироваться. Метров на сорок вокруг все уже было видно. Но он не узнавал ни эту липу с обломанными ветвями, ни разрушенную стену, ни маленький дом с рухнувшей крышей, который странным образом напоминал раскрытый зонтик. Субейрак сделал еще несколько шагов, с трудом решаясь продвигаться вперед.

На дороге он увидел тележку с перинами и трактор на толстенных шинах, на котором стояла зингеровская швейная машина допотопного вида, а наверху неуклюже громоздился портновский манекен. Нет, он не ошибся. Франсуа услышал за собой треск автоматов. На фоне ровного, как в кузнице, посвиста тяжелых снарядов это звучало как бы вариацией в высоком тоне. Выстрелы доносились со стороны канала. Снова доставалось его зебрам. Он, как маньяк, посмотрел на часы: восемь. Неужели с тех пор, как они с Манье покинули канал, прошло всего двадцать минут? Не может быть. Часы, вероятно, испортились. Он миновал заграждение.