– Золото? Здесь? Но…

Агнес в изумлении замолчала. И тут до нее начало понемногу доходить. Ей вспомнились те люди в лесу, когда она нашла кольцо; огни посреди ночи; легенда о Барбароссе, что спал где-то под Трифельсом. Вспомнились все старые истории, которые рассказывал ей отец Тристан.

В особенности одна из них. И недавний разговор с Мельхиором.

Его сиятельство приказал мне сложить о них внушительную балладу…

– Все упирается в деньги – и власть, которую они дают, – хрипло продолжал Эрфенштайн. – До сих пор юный Шарфенек только намекал. Но я-то не дурак. Я знаю, что у него на уме. Все дело в…

Наместник вдруг выгнулся, его затрясло, и в конце концов он обмяк, точно пустой мешок. В первую секунду Агнес решила, что отец испустил дух у нее на глазах. Но потом заметила, что он еще слабо дышал.

– Не говори больше, – прошептала она и сжала его руку. – Думаю, я и сама поняла, что у него на уме.

«И зачем ему понадобилось избавиться от тебя», – подумала девушка, и невидимый кулак стиснул ей сердце.

Агнес еще целую вечность просидела у кровати отца. Дыхание его слабело с каждой минутой. Мысли вихрем кружились в голове.

Я не смогу выйти за него! Он убил моего отца!

Но можно ли утверждать с уверенностью, что именно граф – отравитель? Могла ли она ослушаться его последней воли? И что будет, если она воспротивится? Агнес никогда не задумывалась над тем, что случится, если отец умрет, а она незамужней останется в крепости. Трифельс перейдет к другому роду, доказавшему преданность герцогу… А что ж она? У нее не было семьи, не было никого, к кому она могла бы податься. Мать давно умерла, а про других родственников отец никогда не говорил… Неужели ее, как вшивую дворнягу, вышвырнут из крепости, чего так страшилась служанка Маргарета?

Агнес вдруг почувствовала, что не сможет отказаться от этой крепости. Ее наполнило ощущение небывалой силы. Трифельс был для нее всем – ее семьей, средоточием мира… Она была и останется хозяйкой Трифельса.

Хозяйка Трифельса…

Когда-то она себя так уже называла. Когда казначей Мартин фон Хайдельсхайм домогался ее в конюшне. С тех пор прошло всего пара месяцев, а по ощущениям – несколько лет. Агнес стала старше. Старше и сильнее – и она не позволит выставить себя из этой крепости.

Моей крепости.

Агнес задумчиво намочила тряпицу в миске у кровати и вытерла пот с отцовского лба. Эрфенштайн был бледен, его сотрясала дрожь, сердце бешено колотилось. Разум его, казалось, был во власти бредовых видений.

– Гингат, – повторял он шепотом. – Гингат…

Внезапно наместник снова приподнялся и попытался заговорить онемевшими губами.

– Агнес… – выдавил он сиплым голосом. – Вот еще что тебе следует знать. Я… я всегда тебя любил, и…

Он обмяк, слова перешли в хрип и вскоре стихли.

Опечаленная, но с гордо поднятой головой, Агнес сидела у постели умирающего отца и напевала ему старинную окситанскую колыбельную, пока тело его неумолимо немело.

Первое, что почувствовал Матис, когда проснулся, – это адскую головную боль. Юноша приоткрыл глаза, и яркие лучи пронзили ему мозг. Со второй попытки он лишь осторожно поморгал, и свет бил уже не так больно. Теперь Матис различил и бормочущие голоса. Сквозь прикрытые веки он увидел над собой зеленые ветви и не сразу сообразил, что это липа перед трактиром. Взгляд его уловил любопытствующие лица. Люди образовали вокруг оружейника полукруг. Кто-то ткнул его сапогом.

– Думаю, приходит в себя, – проговорил ворчливый голос.

– Осторожнее, ради всего святого! Кто знает, на что он еще способен, – ответил ему второй голос, принадлежавший, вероятно, напуганной женщине.

Матис застонал и стал медленно подниматься вдоль ствола, пока наконец не сел прямо. Его мутило; чувство было такое, что его могло вывернуть в любую секунду. Юноша прикрылся ладонью от яркого солнца и, хмуря лоб, огляделся. Его обступили около двух дюжин горожан и взирали на него с помесью любопытства, страха и отвращения. Среди множества людей Матис разглядел и нескольких стражников. Судя по всему, стояло уже позднее утро.

«Что же, черт возьми, случилось?» – подумал Матис. Голова гудела, как церковный колокол.

Тут ему вспомнилась вчерашняя выпивка, вино, пиво… Он плясал со множеством девиц, в особенности с этой рыжей, что всякий раз хватала его между ног. Припомнилось, что стоял на столе и горланил песни, а народ хлопал его по плечам и пил в его честь. Потом в какой-то момент ему стало дурно, и воспоминания обрывались.

– Эй! – один из стражников резко встряхнул его, и Матису снова стало плохо. – Просыпайся, парень! У нас к тебе разговор!