На сей раз сфера взорвалась, обратившись камнем.

То был базальтовый обломок, тяжелый, темный и ребристый, будто бы мгновенье назад выломанный из твердой плоти задремавшего вулкана; и вид этой глыбы, повисшей над столом, поверг Дженнака в смятение. Но почти сразу же картина стала меняться: поверхность камня приблизилась, выступы и впадины превратились в гигантские горы и ущелья, потом одна из этих скал наплыла, в свою очередь сделавшись переплетением глубоких каньонов, трещин и выпуклых ребер, и вдруг распалась, представ в образе вязкого серого тумана, лихорадочно дрожавшего и как бы распираемого некой внутренней силой. Туман, однако, не был однороден; в этой серой мгле Дженнаку чудились сгущения, подобные зыбким шарам, окруженным трепещущей оболочкой и занимавшим узлы многослойного невода или гигантского множества паутин, развешанных друг за другом и отличавшихся удивительным постоянством в форме ячеек. Сгущения увеличивались, расплывались облаками, но и в них он угадывал что-то плотное, какую-то регулярную структуру из вращающихся веретен, однако плотность их тоже была обманом – они скорей напоминали стремительные вихри, спрессованные и сжатые подобно зернам, набитым в мешок.

Что удерживало их вместе? Что это значило? Была ли эта туманная сеть, сотканная из сфер и вихрей, призраком каменной глыбы или образом ее, не земным, но вполне реальным в каких-то запредельных мирах, по ту сторону Чак Мооль? Или она представляла душу камня, ту эфемерную и неясную тень, которой, по словам Амада, обладал каждый человек и, быть может, все сущее в Мироздании? Но какие силы сотворили ее? И что произойдет, если вырвутся они наружу, если распадется сеть, если вихри обретут свободу?

На миг перед внутренним взором Дженнака встал чудовищный гриб из огненной багровой массы, клубившейся в неизмеримой вышине, расползавшейся подобно тучам, гонимым ветрами во все стороны, закрывавшей синий небосвод, готовой поглотить и землю, и воды, и воздух, и весь мир…

Вздрогнув, он очнулся. Серый туман и обломок базальта исчезли, сфера лежала на столе, а Чантар, прикрывая ее ладонью, пристально уставился в лицо гостя, точно надеясь уловить отблеск посетивших его видений.

– Камень, сотканный из мглы и вихрей, – произнес Дженнак, ощущая, как губы его вновь становятся теплыми и упругими. – Возможно ли такое? И что это значит?

– Я же предупредил, не все показанное может быть понятным. Рано, родич, рано! Мудрость должна сочетаться с осторожностью, иначе… – Чантар пожал плечами. – Для детских игр меч слишком остр, а громовой порошок слишком опасен! Понимаешь меня?

– Да. Однако объясни, что ты сам об этом думаешь? Что мы видели? Что такое эти сферы? И как ты открываешь их? Могу ли я обучиться этому искусству?

Чантар усмехнулся:

– Сколько вопросов, родич! Ну, спев Утреннее Песнопение, не откажешься от Дневного… Придется мне ответить, ответить по порядку… Но многого не жди, ибо сам я – пес, что блуждает в тумане и ловит смутные запахи вчерашней трапезы…

Он потянулся к чаше с остывшим напитком, осушил ее и продолжал:

– Смысл последней картины мне столь же неясен, как и тебе. Быть может, нам показали зыбкость и призрачность сущего; быть может, это намек, что все в мире, даже прочный камень, состоит из неких мельчайших частиц, подобных мглистым вихрям… Не знаю! Не знаю, но думаю, что эти шары – божественное завещание, столь же ценное, как Чилам Баль. Только не пришло для него время, и таится оно среди гор, лесов и в иных местах, дожидаясь, когда дети взрастут и поймут, где у клинка острие, а где – рукоять. Ну, а про то, как я открываю сферы… вернее, часть из них… Такому искусству ты научишься сам, родич, но придет оно к тебе с великой бедой или с великой радостью, с таким напряжением чувств, с каким напрягается кожа барабана под ударом палочки.

Знай, что я испытал это, испытал много лет назад, когда в ларце лежали только три шара… Тяжкое время пришлось мне пережить! Сын мой отправился в Сеннам и погиб в поединке совершеннолетия, женщина – не светлой крови, но любившая меня долгие годы – умерла, и разум мой затмился, и боги перестали говорить со мной… Тогда, мучимый печалями, пришел я в этот хоган, сел и стал глядеть на яшмовые шары, но не видел их, а видел лица сына и женщины своей, и руки их, манившие меня в Великую Пустоту. Казалось, сердце мое перестанет биться, сожженное ядом потерь, и я, надеясь на утешение, воззвал к богам и простер руки над сферами, не думая о них, но желая лишь получить какой-то знак. И тогда горе мое стало силой, и что-то переменилось во мне, поднялось и выплеснулось, как кровь из раны. А потом…

Он протянул руку, и шар, подарок тономов, начал медленно вращаться.

Глядя в лицо Чантара, печальное и напряженное, Дженнак подумал, что горе не обошло стороной и владыку Арсоланы: как утверждалось в Книге Повседневного, за мудрость свою он заплатил страданием. И это делало Чантара понятней, ближе и дороже, словно дальний родич, увиденный впервые в жизни, вдруг воистину стал братом. Теперь не только кровь, дар богов, связывала их, но и нечто иное, более важное и значительное, – быть может, память о жизнях, унесенных ветрами времени?

Прервав затянувшееся молчание, Дженнак провел над сферами ладонью.

– Тебе удалось раскрыть каждую?

– Нет, только две из шести. Но подождем; если боги опять пошлют мне великую радость или горе, я доберусь до остальных.

Подождем! И это сказал человек, вступивший в третье свое столетие! Кажется, он собирается жить вечно, промелькнуло у Дженнака в голове.

– Попробуешь с шаром, который я принес?

– Нет, – будто подтверждая сказанное, Чантар отодвинул яшмовую сферу. – Спрячь! Подарено тебе, ты и прими груз страдания или счастья, если повезет… Моя спина покрепче, чем у ламы, но если лам две, то отчего не нагрузить каждую своей ношей?