Дженнак безмолвствовал. Теперь план Чантара казался ему поразительным, ибо арсоланский владыка смотрел в такое будущее, которое сам он, провидец-кинну, не смог представить и предугадать. Но Чантар не только смотрел, избрав роль пассивного наблюдателя; наоборот, он рассчитывал и планировал это будущее, он строил его по собственному разумению, он расставлял ловушку, выбирал приманку, готовил охотника, который метнет ловчую сеть… Замысел его был грандиозен – из тех великих начинаний, что определяют судьбы стран и делают бессмертными своих творцов; воистину, тень его была длинна и, падая с арсоланских гор, простиралась на полмира. На ту самую половину, где расставил он капкан для Ах-Ширата!

– Что я должен делать? – спросил Дженнак.

– Предотвратить войну сейчас. Раз нет у нас Пятой Скрижали кинара и не можем мы опереться на волю и советы богов, предложим выкуп. Поднимем знаки мира, сядем на циновку размышлений, развернем карту и свиток, который ты читал, отдадим их Домам Мейтассы и Коатля, заключим договор… Они возьмут свое, мы – свое; и никто не посягнет на Храм Вещих Камней, не будет ломать его стены и доискиваться пророчеств, которых, я думаю, не существует.

– А если они не согласятся?

– Уговори их, родич! Уговори, ибо выхода у нас нет. Угрожай и обещай; яви им на выбор меч и медовую лепешку, сосуд с ядом и чашу с вином… И помни: брат твой Джиллор и я говорим твоими устами! Если хочешь, я вручу тебе послание в знак нашего совета и союза.

Дженнак покачал головой:

– Не нужно. Стоит мне надеть убор из белых перьев и появиться в Лимучати, как про наш совет и союз узнают и Ах-Шират, и Одо'ата. Их лазутчики вьются у одиссарских кораблей, и кто бы ни высадился с них, тащатся следом. Говорил ли тебе о том Чааг Чу?

– Говорил. Пусть вьются… Ах-Шират не глуп и понимает: если подружились гриф и ворон, то соколу с кецалем тоже есть о чем потолковать… Ну, если ты согласен, сегодня пошлю я двух птиц, в тасситские степи и в Коатль; напишу, чтобы отправляли вождей на совет, и чтобы вожди те были из светлорожденных, равные тебе коль не умом, так кровью.

Место встречи обсуждать не приходилось; по давней традиции им являлся Цолан, и близость Храма Вещих Камней напоминала соперникам о богах и о божественных советах хранить мир и достигать согласия. К тому же всякий договор, заключенный на земле Юкаты, почитался священным, и текст его вырубали на гранитных колоннах дворца цоланского правителя. Гранит был тверд, а труд – нелегок, и потому священные договора отличались краткостью, считавшейся большим достоинством: меньше слов, яснее смысл, и нет поводов для уверток.

– Я смогу прибыть в Цолан ко Дню Ореха или Ясеня, – сказал Дженнак, прикидывая, сколько времени займет возвращение в Боро и плавание из Лимучати к кжатским берегам.

– Не торопись! Тасситы будут добираться вдвое дольше, если только их посланец не сидит сейчас в Коатле. Окажи мне честь, будь моим гостем несколько дней, поживи тут, – Чантар широким жестом обвел террасу, – познакомься с моими сыновьями… Мы можем встречаться с тобой каждый день, и я думаю, ты успеешь расспросить меня о многом.

– Но об одном – прежде всего. – Дженнак остановился у пруда и посмотрел вниз. В хрустальной глубине, лениво пошевеливая плавниками, скользили пестрые рыбки, а под камнем, у самого дна, сидел большой краб, будто воин в пунцовом доспехе, вытянувший перед собой двузубые копья клешней. Тень Дженнака упала на воду, и краб проворно юркнул в свое убежище. Он, видно, знал поговорку тайонельцев, лесных воинов: приглядывайся, прислушивайся, принюхивайся и не забудь, где торчат ближайшие кусты.

– О чем же ты желаешь спросить, родич? – Голос Чан-тара прервал затянувшееся молчание, заставив Дженнака поднять голову.

– Почему ты позвал меня, а не брата Джиллора? Ведь он правит в Уделе Одисса, и он из тех владык, коим не отказали боги ни в разуме, ни в силе. Ты мог бы встретиться с ним в Цолане или здесь, в Инкале… Но ты позвал меня, позвал из Бритайи, куда и сокол не долетит! Почему? Ты мудр, старший родич, да и я живу на свете не первый день и знаю атлийцев и тасситов – глядел на них поверх щита и под знаками мира. Однако можем ли мы говорить за всех и решать за всех? За твоих сыновей и наследника Цита-Ка, за Джиллора и Даркаду, за Сеннам и Тайонел, за кейтабцев и Ренигу? Что дает нам такое право?

Лицо арсоланского владыки вдруг изменилось, будто мелькнула на нем тень былого – такая же, какую подмечал Дженнак в глазах старого Унгир-Брена. Теперь они были похожи: странники, одолевшие долгий путь, где гладкие дороги радостей сменялись кривыми тропами неудач, разочарований и потерь. И от этого странное чувство охватило Дженнака; казалось, явился перед ним мудрый аххаль, и скажет он сейчас нечто важное, нечто такое, что объяснит ему, Дженнаку, все тайны, все скрытые цели, все повеленья судьбы и смысл надвигающихся перемен.