Шрифт:
– Да, именно так. .
– И ты ему поверил?
– Я вообще верю людям. И тебе, Паша, верю.
– Ответь мне, Шаланда, на маленький вопрос... Невинный такой вопросик без имен, адресов, дат и телефонов... За него кто-то просил?
– Да.
– Ты влип, Шаланда?
– Да,- голос майора был тусклым и каким-то мертвым, в нем не играла обычная напористая обида, не чувствовалось готовности отстаивать уязвленное достоинство, нападать и подзуживать. Все это исчезло, испарилось из Шаланды, и Пафнутьев в какой-то момент вдруг понял, что разговаривает не с живым человеком и даже не с роботом. На том конце провода был угасший, смирившийся старик.
– Тебе плохо, Шаланда?
– Да.
– Я могу помочь?
– Нет.
– А если попытаюсь?
– Не стоит, Паша. Пустой номер.
– Нет, все-таки попытаюсь.
– Ну что ж... Ни пуха,- и уловил, все-таки уловил Пафнутьев в последнем слове Шаланды робкую благодарность, чуть забрезжившую надежду на избавление от чего-то тягостного, непреодолимого.- Младенец жив?
– помолчав, спросил Шаланда.
– Да.
– Береги его,- и Шаланда положил трубку.
Услышав последние слова, Пафнутьев, кажется, вздрогнул. Не первый раз Шаланда предупреждает об опасности, и каждый раз оказывается, что не зря. Первый раз он предупредил, когда у Пафнугьева оказался Чувьюров. "Береги его",сказал Шаланда. А наутро старше был мертв. Не уберег. Второе предупреждение прозвучало, когда Пафнутьев допрашивал Самохина... А сейчас он на свободе...
– Самохин!
– воскликнул Пафнутьев, поняв вдруг, что у него нет ни единой минуты, чтобы оставаться здесь.- Значит так, Овес... Я ухожу. Вика, если нужно, останется здесь отвечать на твои вопросы и поднимать тосты. Позвоню в течение дня. И не один раз. Спасай ребенка. Авось, удастся. Ему грозит опасность.
– Я знаю,- кивнул Овсов.
– Опасность не только от той заразы, которую в него вкатили. Могут найтись, якобы, мама, якобы, папа... Гони всех в шею. Стреляй из чего можешь!
– Я могу в них только бутылками запускать,- усмехнулся Овсов.
– Смело кроши бутылками их головы!
– Ясно, Паша,- Овсов полез в тумбочку.- Кажется, ты созрел.
– И самое главное... Назначь мне встречу с красавицей Валей. В любом удобном для нее месте, в любое удобное для нее время.
– Валя не будет отвечать на твои вопросы, Паша.
– Почему?
– Молодая, красивая... Ей жить надо. Она и мне ничего не сказала.
– Заговорит,- уверенно заявил Пафнутьев.- Пальцы в дверь зажму - еще как заговорит!
– У нее очень ласковые пальцы,- некстати сказал Овсов и плеснул водки в свой стакан.- Не переживай, Паша... Мои ребята уже занялись девочкой. С Божьей помощью разбудят. Главное, Паша, ты не отвлекайся, делай свое дело и делай. И слава тебя найдет,- Овсов помедлил, подмигнул Вике, прощально махнул рукой Пафнутьеву и выпил большой глоток финской водки, очень неплохой, кстати, водки.
***
Домоуправление, которое разыскивал Пафнутьев, оказалось рядом, чуть ли не в двух кварталах. В пятиэтажном блочном доме, которые с некоторых пор, подзажравшись, стали называть "хрущобами", причем, те самые люди, которые, не жалея ни глотки, ни живота, пробивались в эти дома совсем недавно, а пробившись, балдели в них по двадцать-тридцать лет, так вот, в таком доме на первом этаже прорубили между двумя квартирами проходы и отвели их под домоуправление. С туалетом, кухней, ванной - даже душ можно было здесь принимать в летнюю жару или на жестокое похмелье. Здесь же домоуправленцы готовили себе обеды, поскольку посещать кафешки и забегаловки было им не по карману, кипятили чай, пили водку, запершись после работы и отгородившись от назойливых пенсионеров, одиноких стариков и старух, у которых вечно что-то протекало, дуло в разных местах, замыкало и сквозило. А одиноких стариков и старух почему-то становилось с каждым годом все больше, будто молодое народонаселение попросту вымерло или зараза их какая косила, оставив в неприкосновенности опять же стариков и старух.
– Здравствуйте!
– громко произнес Пафнутьев, чтобы его услышали сразу в двух квартирах.- Есть кто живой?
– Неприемный день!
– с непонятной озлобленностью выкрикнула высохшая женщина в растянутой кофте, в которой явно не хватало нескольких пуговиц. И чтобы подтвердить свою решимость, начала тут же выталкивать его за дверь своими сухонькими злобными ладошками.
– А мне плевать, приемный у вас сегодня день или неприемный!
– взъярился Пафнутьев, как он ярился всегда, сталкиваясь с откровенным хамством.
– Ради вас открывать?
– женщина изогнулась, уперев коричневые кулачки в провалы боков.
– Ради меня!
– рявкнул Пафнутьев, и только сейчас женщина сообразила, что перед ней не простой квартиросъемщик и уж никак не ветеран всех войн пришел клянчить кусок стекла или обрезок трубы.- Кто есть из руководства?
– Начальник...- сбавила тон женщина.- Но она занята.
– Кем?
– У нее посетитель...- женщина начала заискивать.
– Из прокуратуры?
– продолжал сотрясать воздух Пафнутьев, уже наслаждаясь положением, в котором оказался.
– Из милиции...
– Правильно! За вас давно пора взяться!
– Видите ли, Тамара Леонидовна наказала, чтобы ее не беспокоили, она скоро освободится, и тогда...
– Пьет?!
– Простите?
– У себя в кабинете - пьет?!
– Там какое-то событие... Ее дочь закончила...
– А милиция? Помогла? Теперь обмывают?
– и Пафнутьев, не задерживаясь больше на пустые разговоры, с силой рванул на себя дверь, украшенную табличкой с единственным различимым словом "начальник". Жиденький крючочек, сработанный из гвоздика каким-нибудь слесарем-неумехой, тут же отскочил и обнажил тайную жизнь начальницы. Пафнутьев оказался прав - на столе стояли бутылка водки, два стаканчика, а на газетке мелковато, явно женской рукой, был нарезан помидор, и хлеб был нарезан плохо, рвано как-то, и колбаса была нарезана просто отвратительно - крупноватыми несъедобными кусками. Что-то проступало в этой стыдливой пьянке недостойное тостов высоких и любвеобильных. Умильная, немного жалостливая от обилия помады улыбка начальницы на его глазах необратимо и страшновато превратилась в гримасу ненависти и .недовольства. Милиционер, поняв, что пробил его час, гневно повернулся к Пафнутьеву вместе со стулом. Но Пафнутьев не дал ему возможности произнести ни слова.