– В школе друзья меня ка-ак схватили, как начали качать!..
– лгал Гедрюс, не желая впутывать Микаса. Выходило так, что они кричали "ура" и качали его, пока в портфеле не разлились чернила.

Эту историю он выдумал по дороге домой и теперь рассказал с такими подробностями, что даже мама поверила. А Расяле, скрестив на животе руки, с упреком качала головой.

– Врун! Врун!
– накинулась она на Гедрюса, как только мама унесла чистить его пиджак.
– Врун, врунишка, завирушка!

– Замолчи!
– прикрикнул на нее Гедрюс.
– Ничего ты не знаешь!

– Знаю! Знаю!..
– дразнила сестричка.
– У тебя чернила синие, а пиджак в зеленых, вот!

– Еще чего!..
– сказал Гедрюс, щупая ухо.
– Ничего ты не знаешь.

– А кто тебе шею расцарапал?.. А где твои очки? С кем подрался, а?
– не отставала она.
– Не скажешь? Хорошо... Вот я сейчас пойду и маме скажу.

Что поделаешь, пришлось ей все рассказать и попросить, чтобы никому ни-ни.

– Прежде всего, - сказал он, - надо, хоть лопни, отыскать очки.

– Завтра возьмем Кудлатика и пойдем втроем искать, - пообещала Расяле.
– Только ты мне никогда-никогда не лги, ладно?

Рано утром, когда солнышко, едва приоткрыв глаза, сонно оглядело росистые просеки, Дилидон выстроил гномов на поваленной сосне для переклички.

– Дайнис!

– Тут!
– отозвался знаменитый поэт и художник. Он вставал и ложился вместе с солнцем. По утрам, пока птицы щебетали, он раскрашивал яйца в гнездах, а по вечерам сочинял песни для своего отряда.

– Мураш! Где Мураш?

– Я здесь, здесь!
– закричал тот. Он сидел верхом на ящерице.

– Бульбук!

– Есть!

– Как ты стоишь? Встань прямо, - пожурил его Дилидон.

Бульбук был настоящий силач и каждую свободную минутку делал гимнастику. Теперь он изогнулся так, что голова торчала меж ног, а в руках, за спиной, держал крупную шишку.

– Мудрик!
– продолжал перекличку Дилидон.

– Я тут, - скромно откликнулся ученый, захлопнув книгу.

– Оюшка!

– Есть! Кончаю прическу одуванчику. Извольте взглянуть - последний крик моды! Вместо желтого шара шапка из серебристого пуха!
– Оюшка был большой мастер, но и хвастунишка не меньший. Впрочем, кто лишен слабостей?

– Живилёк!

Тот, как всегда, был занят не тем, чем надо: выпрашивал у огромного шмеля капельку меда. Но скупой шмель только жужжал и притворялся, что не понимает.

– Живилёк!
– еще раз окликнул командир.

– Угу!
– отозвался лакомка и начал карабкаться на поваленный ствол. Выстроившись, гномы повернулись к солнцу и спели короткий утренний гимн:

Вот солнышко восходит

и разгоняет тень, тень, тень!

Вот падают росинки,

и наступает день, день, день!

Потом командир велел устроиться поудобней и пояснил, для чего они собрались здесь.

– Как вам известно, - начал он, - дом Расяле и Гедрюса постигла беда. Сгорело много всякого добра, а главное - пострадал наш добрый друг, о котором я еще скажу позже. Отвечай, Живилёк, тебе известно, отчего вспыхнул пожар?

Живилёк стоял, потупясь, и шелушил какое-то семечко.

– Мы тебя спрашиваем, как возник пожар?
– повторил Дилидон.

– Дом загорелся, вот и возник...
– негромко ответил гном, пытаясь раскусить зернышко.

– А кто подговорил Расяле разжечь костер в комоде? Кто показал, где спички спрятаны?

– Показал-то я, но я думал, что картошку она в плите будет печь...

– Вот что, Живилёк, - серьезно сказал Дилидон, - ты уже не маленький, пора и за дело приниматься. Возьмешь стремянку, кисть и пойдешь раскрашивать грибам шляпки.

– Ой-ой-оюшки, только бы он не выкрасил мухоморы под боровики!
– заволновался парикмахер.

– Дайнис научит, чем что красить!

– Мне бы больше хотелось яйца расписывать, - робко попросил Живилёк.

– Будешь, будешь, - пообещал Дайнис, - когда с грибами управишься.

По правде говоря, Живилёк ждал наказания пострашнее. Красить грибы - все-таки ремесло. "Учение - свет", - как говорит Мудрик, который вечно сидит, зарывшись в книги.

Хоть Живилёк сам и не устраивал пожара, но вообще-то он любил смотреть на огонь и не раз нашептывал Расяле, что огонь - живой, иногда веселый, иногда угрюмый. Вот, скажем, когда дрова сырые, огонь даже пищит, плачет - он так хочет все согреть, быть добрым ко всем...