И тут раздался крик Януте:

– Хромуша нашлась! Хромуша!

Заперев дверцу, мальчики бросились с сеновала - неужели правда?

Хромуша ковыляла по другую сторону плетня и от волнения не знала даже, через какую дыру залезть во двор.

Подоив корову, пришла мама Микаса.

– Неслыханное дело!
– стала рассказывать она.
– Сижу, дою корову и думаю, кого это Буренка испугалась? Поворачиваю голову - лисица! Увидела меня - и шмыг под самым носом у коровы. Хотела схватить камень да крикнуть: "Кыш, окаянная!", а тут смотрю - индюшка... Ковыляет вслед за лисицей... Придется вам отпустить лисят, раз такое на свете творится. Побалуйтесь сегодня, а вечером чтоб выпустили.

– Пожалуйста, мама, - стал просить Микас.
– Можно, я буду их растить. Они уже целую мисочку молока вылакали.

– Нет, нет, - покачала головой мама.
– Видели бы вы, как они шли, иначе бы заговорили. Не так лисят, как их бедную маму жалко.

– Лиса была кровопийцей и останется!
– выпалил Джим.
– Сколько она птичек душит!

– Лучше бы Хромуша не приходила...
– бормотал Микас.
– Охотились, мучались и вот те на...

– Если не мы, так другие - все равно лиса охотникам попадается, - поддержал его Джим.

Януте понимала, что мальчики неправы и лисят надо выпустить. Но ведь лисята такие славные, жалко с ними расставаться. Она тоже стала просить - так ласково, так умильно, что тетя наконец махнула рукой:

– Ладно уж...
– Только чур - их голодом не морить.

А лисица забралась под стожары, на которых сушился клевер. Она терпеливо ждала, пока люди, покормив скотину и порадовавшись индюшке, пойдут на сеновал и выпустят лисят. Отсюда, с горки, ей было видно, как счастливая Хромуша хлопочет вокруг своих воспитанников. Глаза у лисицы были, как у ястреба - она видела даже воробья, к которому подкрадывался кот Черныш. Вот он цапнул беднягу и затрусил за хлев - завтракать.

Потом она долго смотрела на кур, которые пролезли через дыру в плетне и добрели до клеверного поля. Они были до того глупые, так неуклюже ловили бабочек, что невольно возникал соблазн вскочить и хоть страху на них нагнать.

Но лисица сдержалась. Она не спускала взгляда с хутора, видела, как люди ходят по двору, и терпеливо ждала от них справедливости.

ЗАВИСТЬ

После того пожара, когда Гедрюс спас Расяле, Микас-Разбойник стал какой-то невезучий. Не то, что раньше, когда приятелей и хвалили, и ругали примерно поровну, и этим равенством они дорожили больше, чем всеми своими сокровищами: увеличительным стеклом, перочинным ножом, фонариком да парочкой кроликов.

Когда Микасу ставили двойку, Гедрюсу было стыдно получать больше тройки. А когда Гедрюс однажды поскользнулся на льду и, больно ударившись, заплакал, Микас тут же шлепнулся на бок и принялся стонать, что ушиб локоть...

А вот с весны, с того дня, когда Гедрюс, очкастый и прославленный, вернулся из больницы, их дружба - словно кукла Расяле - хоть и уцелела, не сгорела при пожаре, но все же отдавала гарью.

В самый клев плотвы, когда Гедрюс таскал домой рыбу сумками, Микас сидел в школе и выправлял свои несчастные двойки.

Кое-как спихнув эту напасть, хватается и Микас за удочки, но за целый день принесет всего две-три рыбешки для Черныша. А тут еще папа сообщает новость: Гедрюс поймал сома! Микас с Джимом приносят из лесу девять подберезовиков да три подосиновика - хорошо бы не червивые!
– а Гедрюс наутро всем рассказывает, что нашел двадцать пять боровиков...

– Дуракам счастье, - сказал по этому случаю Джим, но и поговорка не очень-то утешила Микаса.

И вот наконец настал час и Микасу хвастаться! "Приходите-ка, друзья, увидите такое, чего не видели! Ладно, Гедрюс, похвастался своими боровиками да сомом, и будет... Оба с Расяле приходите увидите добычу Микаса-Разбойника! Не один, правда, поймал, а с отцом и братом, но все-таки..."

Да, увидев лисят, Гедрюс остолбенел. Прямо дара речи лишился. Зато Расяле стрекотала без умолку:

– А... а... а почему лисички ничего не говорят? А почему лисенки такие лохматые? Может, лисятам вареников принести? У нас сегодня вареники!

– Они не свиньи, чтоб вареники есть!
– отрезал Джим.
– Им эту, как ее, дичь подавай!

– Какая там дичь...
– вздохнула Януте.
– Они даже молока не пьют.

– Проголодаются - попьют... Пускай привыкают...
– навалившись грудью на клетку, рассуждал Микас-Разбойник.

– А... а... это правда, что ты свой зуб проглотила?
– спросила Расяле у Януте.

– Конечно, - кивнула та.
– Кашу ела, проглотила да еще молоком запила.

– Ну и ну!
– удивилась Расяле.
– Ты же могла умереть. Но ты ведь не умерла, правда?

– Не знаю, - озабоченно сказала Януте.
– Еще неизвестно. Мне, говорят, операцию будут делать. Аппендицит.

Расяле почтительно замолкла и несколько раз повторила про себя это загадочное слово: "Аппендицит... аппенцидит..." Потом глубоко вздохнула и снова уставилась на лисят.