– И как раз не хватает тех пяти лет, которые он, по его словам, служил в армии, в этой таинственной дивизии 00... Впрочем, и так все ясно, - с некоторой брезгливостью сказал Шнайдер, достал другой здоровенный атлас (на этот раз российских городов), нашел Грозный и попросил рассказать, на какой улице Витас родился, где была его школа, где стоял дворец президента и т.д.

– Да не помню я ничего!.. Что он, сука, меня долбит, дятел долбаный! Я тут не географию учить пришел, - повысил Витас голос.
– Дома нет, школа порушена, все разбомблено, президент убит - чего ему еще?

– Не кипятись, он просто хочет проверить, это его задача, - остановил я его, но в ответ зареяло такое долгое и страстное "ннахххуу...", что Шнайдер спросил у меня:

– Что это за слово он к каждому предложению добавляет?

– Вроде "zum Teufel"3, - смягчил я.

– Но "Teufel" по-русски будет "черт", а он говорит что-то на букву "н", сухо парировал Шнайдер (а до меня дошло, что и он наверняка понимает русский язык не хуже, чем Витас - немецкий).
– Ладно. На какой реке стоит Грозный? Что случилось с президентским дворцом? Как называется главная улица Грозного?

Витас этого всего не знал, ничего не помнил, все забыл и опять начал давить на контузию, после которой память отшибло.

– Все забыл, а что в Германию идти надо, хорошо помнил. Такая выборочная забывчивость. Впрочем, все это теперь уже неважно, - подытожил Шнайдер и перешел к заключительной части: обоснование просьбы о политубежище.

Витас подумал и сказал:

– Переведи ему: я читал, что у вас тут природа путевая и люди ништяк, а там, у нас, природа х...ая и люди дерьмо, поэтому прошу меня принять как беженца. Не желаю больше никого мочить, отмочился, хочу тихо жить... И все, наххху...

– Может, еще что-нибудь?
– осторожно уточнил Шнайдер.
– Что ему грозит в случае возвращения на родину?

– Поймают и в лагерь сунут. А то и просто в поле шлепнут, там же ж суда нет: пулю в лоб - и спи спокойно! Прошу помиловать и в ад не посылать. И к врачу мне уже пора - башка лопается...

Шнайдер кивнул:

– Пусть идет.

– Свободен!
– сказал я.

Витас вдруг улыбнулся:

– Это я уже тоже однажды слышал!

Когда звон подков затих, Шнайдер вздохнул, переложил какие-то предметы на столе, вытащил кассету из диктофона:

– Наши политики все-таки очень странные люди. Ну зачем нашему министру внутренних дел надо было издавать указ, чтобы дезертиров из Чечни временно не отсылать назад?.. С косовскими беженцами уже нахлебались проблем - теперь эти новые напасти. Для чего?.. Ну выпишу я этому бандюге отказ - это же криминальный тип, я бы с ним ночью повстречаться не хотел - а он возьмет и сбежит!

– А что после отказа он может еще предпринять, кроме бегства и побега? поинтересовался я, тоже собирая бумаги, лежавшие передо мной: вопросы, лист с подсчетом дат, выписку из закона.

– В принципе, он может нанять адвоката и обжаловать отказ. Тогда дело пойдет по судам. А если он без всякого адвоката просто сбежит?.. И в мафию какую-нибудь пойдет?.. Опыта убивать у него явно хватает. И вот вам - одним преступником больше. Как будто своих не хватает. А мы, вместо того, чтобы его тут же отправить назад - хоть в Россию, хоть в Польшу, хоть в Литву, хоть к черту-дьяволу на рога - сейчас ему временный трехмесячный паспорт беженца выпишем. А когда некоторые трезвые люди предложили беженцев, до решения их вопроса, в закрытых помещениях держать (как это, кстати, почти всюду и делается и что вполне логично: мы же не знаем, что это за люди), то эти желторотые зеленые политики такой писк подняли, что в Брюсселе откликнулось: ах, опять лагеря на немецкой земле, сортировка людей, государство-тюрьма!.. Как всегда: масса слов и капля дела. Вот и сидим со связанными руками... Эх, да что говорить... Я сейчас отдам запись на распечатку, а вы потом переведете ему протокол. Таков закон. Конечно, надо, чтобы все было по закону. Только тем, наверху, легко эти законы издавать, а вот выполнять их тут, внизу, ох как трудно!.. Не хотите ли кофе? Вам полагается оплаченный перерыв в полчаса. Сейчас оформим ваш обходной...
– И он, прежде чем встать, отметил время конца интервью.

Вместе со Шнайдером я спустился вниз, в небольшой кафетерий. Нам встретилась переводчица-китаянка с черными жесткими волосами Хонг. Она вела куда-то хилого, молчаливо-испуганного китайца. В одну из открытых дверей я увидел переводчика Хуссейна, который, сидя напротив старика, внимательно слушал его.

Прошелестела стайка молодежи. С папками в руках они торопились по коридору, спорили о каком-то вопросе, кем-то не вовремя заданном.

– Стажеры-юристы, практику у нас проходят, учатся.

За столиком Шнайдер, выпрямив спину, осанисто оглядываясь и тщательно размешивая в чашке сахар, кратко обрисовал положение вещей:

– За семь лет работы мне тут еще ни разу не встретился человек, которого бы действительно политически преследовали. Такие люди до нас просто не доходят. Они или сидят в тюрьмах, или в подполье продолжают свое дело. А к нам бегут все кому не лень. А все потому, что есть эта пресловутая и весьма сомнительная 53-я статья, очень расплывчатая: "никого, кому на родине грозит смерть, нельзя выслать из страны"...