И ангельское пенье со словами

Столь сладкими, что в них одно страданье,

Как дуновенье, жизнь во мне потушит.

CXXXIV

Мне мира нет, - и брани не подъемлю.

Восторг и страх в груди, пожар и лед.

Заоблачный стремлю в мечтах полет

И падаю, низверженный, на землю.

Сжимая мир в объятьях, - сон объемлю.

Мне бог любви коварный плен кует:

Ни узник я, ни вольный. Жду - убьет;

Но медлит он, - и вновь надежде внемлю.

Я зряч - без глаз; без языка - кричу.

Зову конец - и вновь молю: "Пощада!"

Кляну себя - и все же дни влачу.

Мой плач - мой смех. Ни жизни мне не надо,

Ни гибели. Я мук своих - хочу...

И вот за пыл сердечный мой награда!

CXXXVI

Что ж, в том же духе продолжай, покуда

Небесного огня не навлекла!

Ты бедностью былой пренебрегла,

Ты богатеешь - а другому худо.

Вся мерзость на земле идет отсюда,

Весь мир опутан щупальцами зла,

Ты ставишь роскошь во главу угла,

Презренная раба вина и блуда.

Здесь старики и девы Сатане

Обязаны, резвясь, игривым ладом,

Огнем и зеркалами на Стене.

А ведь тебя секло дождем и градом,

Раздетую, босую на стерне.

Теперь ты Бога оскорбляешь смрадом.

CXXXVII

В мех скряга Вавилон так вбил громаду

Зол, мерзких преступлений и порока,

Что лопнул он; богов стал чтить высоко:

Венеру с Вакхом, Зевса и Палладу.

Жду правых дел, - нет сил, нет с мукой сладу:

Вот нового султана видит око,

Придет и оснует (дождусь ли срока?)

Един престол и даст его Багдаду.

Кумиров здесь осколки в прах сметутся,

Чертогов тех, что небесам грозили,

Вельможи алчные огнем пожрутся.

А души те, что с доблестью дружили,

Наследят мир; тогда узрим - вернутся

Век золотой, деяний древних были.

CXXXVIII

Исток страданий, ярости притон,

Храм ересей, начетчик кривосудам,

Плач, вопль и стон вздымаешь гулом, гудом,

Весь - ложь и зло; был Рим, стал Вавилон.

Тюрьма, обманов кузня, где закон:

Плодясь, зло пухнет, мрет добро под спудом,

Ад для живых; великим будет чудом,

Христом самим коль будешь пощажен.

Построен в чистой бедности убогой,

Рог на своих строителей вздымаешь

Бесстыдной девкой; в чем же твой расчет?

Или в разврате? Или в силе многой

Богатств приблудных? Константина ль чаешь?

Тебя спасет бедняк - его народ.

CXXXIX

Когда желанье расправляет крылья,

Которым к вам я, о друзья, влеком,

Отвлечь Фортуна рада пустяком

И делает напрасными усилья.

Но сердце, хоть от вас за много миль я,

Летит туда, где море языком

Вдается в дол, где солнечно кругом.

Я слез моих не удержал обилья.

Позавчера опять расставшись с ним:

Оно - свободно, я же - под конвоем,

В Египет - я, оно - в Ерусалим.

И расставанье тяжело обоям:

Давно мы убедились, что двоим

Нам наслаждаться не дано покоем.

CXL

Амур, что правит мыслями и снами

И в сердце пребывает, как в столице,

Готов и на чело мое пробиться,

И стать во всеоружье над бровями.

Но та, что буйно вспыхнувшее пламя

Терпеньем и стыдом унять стремится,

Чей разум - неприступная граница,

За нашу дерзость недовольна нами.

И вот Амур показывает спину,

Надежду потеряв, бежит, горюя,

Чтоб затвориться в оболочке тесной.

И я ли повелителя покину?

И час последний с ним не разделю я?

Ах, умереть, любя, - конец чудесный!

CXLI

Как в чей-то глаз, прервав игривый лёт,

На блеск влетает бабочка шальная

И падает, уже полуживая,

А человек сердито веки трет,

Так взор прекрасный в плен меня берет,

И в нем такая нежность роковая,

Что, разум и рассудок забывая,