Светил любовно, нежно, осиянно

Свет глаз моих - и вот угас до века.

CCLXXVII

Коль скоро бог любви былой завет

Иным наказом не заменит вскоре,

Над жизнью смерть восторжествует в споре,

Желанья живы, а надежда - нет.

Как никогда, страшусь грядущих бед,

И прежнее не выплакано горе,

Ладью житейское терзает море,

И ненадежен путеводный свет.

Меня ведет мираж, а настоящий

Маяк - в земле, верней, на небесах,

Где ярче светит он душе скорбящей,

Но не глазам, - они давно в слезах,

И скорбь, затмив от взора свет манящий,

Сгущает ранний иней в волосах.

CCLXXVHI

Она во цвете жизни пребывала,

Когда Амур стократ сильнее нас,

Как вдруг, прекрасна без земных прикрас,

Земле убор свой тленный завешала

И вознеслась горб без покрывала,

И с той поры я вопрошал не раз:

Зачем не пробил мой последний час

Предел земных и вечных дней начало,

С тем чтобы радостной души полет

За ней, терзавшей сердце безучастьем,

Освободил меня от всех невзгод?

Однако свой у времени отсчет...

А ведь каким бы это было счастьем

Не быть в живых сегодня третий год!

CCLXXIX

Поют ли жалобно лесные птицы,

Листва ли шепчет в летнем ветерке,

Струи ли с нежным рокотом в реке,

Лаская брег, гурлят, как голубицы,

Где б я ни сел, чтоб новые страницы

Вписать в дневник любви, моей тоске

Родные вздохи вторят вдалеке,

И тень мелькнет живой царицы.

Слова я слышу..."Полно дух крушить

Безвременно печалию, - шепнула,

Пора от слез ланиты осушить!

Бессмертье в небе грудь моя вдохнула,

Его ль меня хотел бы ты лишить?

Чтоб там прозреть, я здесь глаза сомкнула".

CCLXXX

He знаю края, где бы столь же ясно

Я видеть то, что видеть жажду, мог

И к небу пени возносить всечасно,

От суеты мирской, как здесь, далек;

Где столько мест, в которых безопасно

Вздыхать, когда для вздохов есть предлог,

Должно быть, как на Кипре ни прекрасно,

И там подобный редкость уголок.

Все полно здесь к любви благоволенья,

Все просит в этой стороне меня

Хранить любовь залогом утешенья.

Но ты, душа в обители спасенья,

Скажи мне в память рокового дня,

Что мир достоин моего презренья.

CCLXXXI

Как часто от людей себя скрываю

Не от себя ль?
– в своей пустыне милой

И слезы на траву, на грудь роняю,

Колебля воздух жалобой унылой!

Как часто я один мечту питаю,

Уйдя и в глушь, и в тень, и в мрак застылый,

Ее, любовь мою, ищу и чаю,

Зову от властной смерти всею силой!

То - нимфа ли, богиня ли иная

Из ясной Сорги выходя, белеет

И у воды садится, отдыхая;

То, вижу, между сочных трав светлеет,

Цветы сбирая, как жена живая,

И не скрывает, что меня жалеет.

CCLXXXII

Ты смотришь на меня из темноты

Моих ночей, придя из дальней дали:

Твои глаза еще прекрасней стали,

Не исказила смерть твои черты.

Как счастлив я, что скрашиваешь ты

Мой долгий век, исполненный печали!

Кого я вижу рядом? Не тебя ли,

В сиянии нетленной красоты

Там, где когда-то песни были данью

Моей любви, где плачу я, скорбя,

Отчаянья на грани, нет - за гранью?

Но ты приходишь - и конец страданью:

Я различаю по шагам тебя,

По звуку речи, лику, одеянью.

CCLXXXIII

Ты красок лик невиданный лишила,

Ты погасила, Смерть, прекрасный взгляд,

И опустел прекраснейший наряд,

Где благородная душа гостила.

Исчезло все, что мне отрадно было,

Уста сладкоречивые молчат,

И взор мой больше ничему не рад,

И слуху моему ничто не мило.

Но, к счастью, утешенье вновь и вновь

Приносит мне владычица моя

В другие утешенья я не верю.

И если б свет и речь Мадонны я