Так, полная высокого стремленья,

Не может жить без солнца своего,

Так гаснет - для того,

Чтоб вновь пылать, не зная утоленья,

Горит, сгорает, чтобы возродиться,

Как чудо-птица, жизни вновь полна.

Могучий камень скрыт

В индийском море: силой притягает

К себе железо он и отторгает

Его от дерева, топя суда.

Знакомая беда!

Так среди слез, в пучине, риф прекрасный

Мой краткий век злосчастный,

Мою ладью гордыней сокрушит;

Так не принадлежит

Мне больше сердце, не оберегает

Давно меня, затем что предпочла

Любимая скала

Железу плоть; так в бездну повергает

Меня, страша безвременной могилой,

Мой камень милый, мой живой магнит.

Есть в Африке края,

В которых обитает зверь кротчайший,

Но болью величайшей

Грозят его глаза, что смерть таят.

И, обращая взгляд

К сей твари, следует остерегаться

Глазами с ней встречаться:

Опасна только ими тварь сия.

Но, зная это, я

Упрямо, с неуклонностью редчайшей

На муку вновь иду, нетерпелив:

Влечет слепой порыв

Туда, где взором, негою сладчайшей

Мне смерть сулит, позвав на путь тернистый,

Moij ангел чистый, хищница моя.

Родник на юге бьет,

Что именем от солнца происходит:

Как только ночь приходит,

Вода кипит, а утром - холодна

(Тем холодней она,

Чем выше солнце на небесном своде).

Источник слез, я - вроде

Того ключа уже который год:

Едва лишь настает

Для взгляда ночь, когда он не находит

Лучей живого солнца, я горю;

Но только посмотрю

На светоч мой - и сразу сердце сводит:

Внутри неузнаваем и снаружи,

Дрожу от стужи, превращаюсь в лед.

Как явствует из книг,

Есть в Греции, в Эпире, ключ студеный,

Что факел незажженный

Зажжет, волной своей воспламени.

Любовного огня

Душа моя еще не испытала,

Когда пред ней предстала

Холодная краса, - ив тот же миг

В душе огонь возник,

И перед нею, мукой опаленной,

И камень бы разжалобиться мог.

Но кто ее зажег,

Сам погасил огонь, едва рожденный.

Так сердце зажигала и гасила

Вновь эта сила - мой живой родник.

Струятся два ключа

На островах Фортуны: кто напиться

Из первого склонится,

Умрет, смеясь; воды в другом испив,

Он будет снова жив.

И я бы умер весело, быть может,

Но мука сердце гложет,

Неслыханное счастье омрача.

Амур, молчи, умча

Меня туда, где слава - небылица,

О роднике, который полн всегда,

Особенно когда

Апрельской трелью слух ласкает птица

И слез источник глубже океана:

Весною рана снова горяча.

Кто обо мне тебя,

Канцона, спросит, - скажешь: "Берег Сорги,

Закрытый дол меж гор - его приют,

Куда его зовут

Амур и образ той, что не в восторге

От нас, не зная жалости нисколько,

Себя лишь только на !ечле любя"

CXLII

Под сень благую, под густые листья

Бежал я от безжалостного света,

Который третье излучало небо;

Уже от снега вешний ветер горы

Освобождал, преображая время,

Густели травы, зацветали ветви.

Едва ли знала благородней ветви

Подлунная и зеленее листья,

Чем те, что мне весны явило время,

И я, от жаркого спасаясь света,

Не за тенистые укрылся горы:

Я знал, что к лавру благосклонно небо.

Теперь без страха я смотрел на небо

И, возлюбив прекраснейшие листья,

Бродил в дубровах, поднимался в горы,

Но ни ствола не повстречал, ни ветви,

Что были бы в такой чести у света

Верховного и презирали время.

И чувств моих не охладило время,

И, вновь спеша туда, где слышал небо,

Влеком лучами сладостного света,