Против всех моих опасений, "Oldies" оказался стильным баром в духе ретро.

Фотографии рок-музыкантов прошлого века в перевернутых водопадах сигаретного дыма, деревянные скамейки и столы, и та самая музыка семидесятых, которая так зацепила людей моего поколения - от всего этого меня вмиг прошибло потом и ностальгией.

Незнакомка сидела у бара с кружкой пива и болтала с барменом. Я проскользнул в угол.

Здесь можно было сидеть долго из-за одной только музыки: сначала TRex, потом Джим Моррисон, потом Eagles... Правда, знаки времени проникли и сюда. Через зал прошли с пивом две совершенно одинаковые девушки в больших очках - в прошлом веке их сочли бы двойняшками, но теперь вариантов было больше. В данном случае стандартный вопрос "общие гены, общий хирург или общий кумир"

отпал сам собой, когда очкастые девицы сели под портретом Дженис Джоплин, который они могли бы с таким же успехом назвать своим.

Незнакомка пересела от бара к столику и скинула плащ: теперь она была во всем черном. Она по-прежнему сидела спиной ко мне, я так и не видел ее глаз.

А вдруг тоже Дженис Джоплин? Хотя очков у нее как будто нет... Я подумал, что было бы неплохо пойти к стойке, взять пива. И может быть, подсесть к ней. Вот только кончится "Отель Калифорния".

С последним аккордом я встал и двинулся к бару. Паузы между песнями не было - сразу зазвучала следующая, очень знакомая композиция. Но я распознал ее, только когда услышал голос БГ: "Если бы я знал, что такое электричество..."

Это был очередной ремейк: голос тот же, но музыка иная - более тревожный, более чувственный industribal, гулкий и быстрый перестук электронного тамтама. Сев у стойки, я обернулся и нашел глазами рыжую.

Она танцевала.

Старость - это не возраст, сказал я себе.

Конечно, с годами наплывы чувства безвозвратности могут слиться в одно сплошное nevermore даже для здорового человека: изнашивается и камень. Но до тех пор, пока физическое состояние не вредит состоянию ума, старость ощущаешь лишь как приступ особого настроения - вроде укола грусти в момент взлета самолета... ох, врешь, врешь, опять красивые отмазки, нету ведь у тебя давно никакого самолета, а есть только песенка на чужом языке, которую раньше насвистывал, не зная смысла и подставляя свои слова, но лет через двадцать вдруг понял, что можешь ее перевести - и оказалось, там были такие банальные строки, кто-то хочет быть птицей и улететь, всего-то делов, прямо как школьное "почему люди не летают", точь-в-точь, все то же самое, только сам ты успел поседеть на этом переводе, а толку?
– просто не напоешь ты больше ту песенку со своими словами, не просвистишь просто так - пропало то состояние, когда были альтернативы и для слов песенки, и для собственных устремлений - вот она, безвозвратность, и каждый ее приступ отрубленная ветка возможной реальности, аборт не подкрепленного волей желания, новый игольный укол и стежок красной нитки, пришивающей лоскуток к его месту на одеяле.

В тот момент, когда я увидел незнакомку танцующей, ритм музыки показался мне ритмом швейной машинки, с помощью которой кто-то веселый и энергичный взялся намертво пристрочить меня к табурету.

Я по-настоящему ощутил себя старым.

О да, я многие годы танцевал на клавишах, в вихре слов и идей, танцевал на всплесках смеха своих читателей, на эмоциях тех, кто слушал мои стихи, на нервах тех, кто сам танцевал под мои песни. Но я так давно, а может, и вовсе никогда не танцевал по-настоящему - телом. Рита любила сравнивать знакомых со зверями, и когда я однажды спросил ее, кто я, она сказала: "А ты, Викки - Все-Звери". Но вот где было настоящее Все-Звери, в танце этой рыжей в черном - она оборачивалась то лисицей, то чайкой, то коброй, то веткой дерева на ветру; толпа танцующих росла, и долговязый парень вылез на середину, где кружилась рыжая, но рядом с ней выглядел как деревянный клоун, и она от него улетела - белые танцевать не умеют, говорила Паула с жутким испанским акцентом, она-то уж точно никогда не видала такого танца, такое видал разве что чешский мастер на все руки Альфонс Муха, но и его самый быстрый на свете карандаш ухватил лишь момент, когда она взлетает на цыпочки и вот-вот взлетит еще выше, вслед за пламенными языками волос миг, о который ломаются карандаши всех художников мира и всех поэтов, а она лишь хохочет и летит дальше, вот-те и языковый барьер, филолог фигов, watch your vowels, преподаватель: бретелька с плеча - придыхание, росчерк в воздухе краем юбки против часовой стрелки, говори-говори-заговаривай, качайся-кружись, еще оборот - и круг танцующих двинулся в противоположную, перешел в "паровозик", остальные стали пристраиваться, длинная сороконожка ходила петлями между столами, задние тянулись схватить рыжую за руки, звали ее в "паровозик", но она легко уворачивалась, не изменяя рисунка танца - удивительно было, как она все это видит, ведь огненная копна волос разметалась так, что казалось, у танцующей вовсе нет глаз.

Музыка оборвалась так же резко, как началась. Заиграло что-то спокойное.

Народ разбредался к своим столикам, одна пара осталась танцевать медленный танец.

Я повернулся к стойке и попросил пива. Пока в полунаполненной кружке отстаивалась пена, бармен прокатил через кассовый аппарат мою личку, снимая нужную сумму, потом долил пива и передал кружку мне. Я с удовольствием ощутил холодную поверхность стекла... и понял, что совершил ошибку.

Не нужно было брать пиво, нужно было пригласить рыжую танцевать!

Оборачиваясь в зал, я уже знал, что опоздал. Там, где лежал пару минут назад ее плащ, теперь тускло блестела черная, отполированная множеством задниц пустая скамейка. Старику с вечномокрыми носками больше ловить нечего, грустно подумал я. И был неправ.

Когда я вернулся домой, в интерьере комнаты обнаружились яркие изменения.

Аура орхидеи, которую я опять забыл отключить от лаптопа, переливалась синим вихрями, словно в огне газовой горелки. Новая почта. И не маленькая реплика, а приличное письмо. Я лег на пол перед "сонькой" и открыл почтовое окно.

От: Орлеанская

Тема: Сказка

Дата: 7 марта 2018 г. 23:55

Клетка 8. ГОЛОС-I

Жил-да-был Голос. Он жил в телефонных проводах. Вернее, так: он жил в телефонных проводах, потому что больше нигде жить он не мог. Выражаясь более современным языком - у него не было Постоянного Носителя. Так бывает, хотя и не часто.

Откуда же взялся Голос? Мы не знаем. Может быть, возник сам собой. Говорят, что-то подобное может случиться, когда количество электронных переключателей на телефонных станциях мира достигнет некоторого критического порога - что-то вроде числа нейронов в человеческом мозге. А может, все было и не так. Может быть, это был чей-то потерявшийся Голос. По крайней мере, самому Голосу второе предположение нравилось больше - это оставляло надежду на то, что он найдет-таки свой Носитель.

Но найти было не так-то просто. Все люди, пользовавшиеся телефонами, имели свои собственные голоса, а наш Голос был очень ненавязчивым. То ли из боязни, что его обнаружат, то ли от какой-то особой природной скромности он никому не хотел мешать. Однако время от времени ему приходилось чуточку нарушать это правило..

Чтобы не умереть.

Дело в том, Голосу нужно было все время говорить, а точнее разговаривать.

И поскольку никого другого в проводах не было, он мог разговаривать только с людьми, которые пользовались телефонами. Конечно, он не говорил им, кто он на самом деле. Он просто изображал других людей. За свою не очень долгую жизнь (мы полагаем, что он родился в 60-х годах в Соединенных Штатах - но никто, конечно, не знает точно)... так вот, за все это время он прослушал массу телефонных разговоров, и мог при желании прикинуться и маленькой обидчивой девочкой из Норвегии, и иранским полковником авиации в отставке, и любым другим человеком.