вкусные, но я заметил это, только машинально слопав

последний и ужаснувшись своей невоспитанности.

Нет, я никогда не забуду этого. И никогда не прощу

себе того, что не встал и не ушел навсегда…

За что я любил ее? Об этом не спрашивают, когда

любят. Она необыкновенно красива и умна. В школе,

на улице, в театре, на катке она преображалась. Она

спорила с мальчишками, брала над ними верх, она

всегда была центром нашего кружка и даже стриг-

лась под мальчишку, и все обожали ее. Девчонок она

не любила, и они в отместку шептали, что она закапы-

вает в глаза атропин, оттого они у нее такие блестящие

и темные. С седьмого класса она уже одевалась по

последней моде и говорила об Уайльде, Драйзере и

Хемингуэе. У них дома огромная библиотека из самых

дорогих и редких книг, но никто из нас этой библио-

теки не видел.

Юна училась хорошо, почти на одни пятерки, и за-

кончила с серебряной медалью. Отец возил ее каждое

лето на Рижское взморье и выдавал ей на карманные

расходы ежемесячно пятьсот рублей.

Моя мама зарабатывала эти пятьсот рублей, днями

трудясь за машинкой в швейной мастерской. Я выпра-

шивал на кино, но не шел, а откладывал и в следую-

щий раз приглашал Юну. Мне казалось, что может

случиться чудо, что Юна того душного дома с перед-

ней и кексами ненастоящая. Она умная, она красивая,

она простая, она замечательная, я не могу не думать о

ней.

Но, когда она со своей медалью пошла в институт

и я увидел, что жизнь у нее будет и дальше безоблач-

ная, тогда я и понял, что пути наши очень разные…

К Юне я никогда не приду. Я не забуду ее: это не

забывается. Но теперь она ходит с Виктором в кино и,

91

между прочим, говорит, что грузчиком я мог бы рабо-

тать на заводе ее папы. А Виктор тоже, кажется, на-

шел свей путь и «клад» в жизни…

Днем и ночью я слышу гудки поездов. Одни — на

восток, другие — на запад. Что будет со мной, зачем я

приехал сюда? Да, я могу заставить себя не ныть и не

пойти за бюллетенем. Но есть ли в этом смысл?

Какая же дорога в жизни яснее и прямее? Та, по

которой идут Юна и Витька за широкими спинами

своих отцов, или та, которую пробивают себе Ленька,

Дмитрий Стрепетов, Тоня с соколиными бровями?

Моя тропинка в мир светлых и прямых дорог,

где ты?

ШИШКА

Я медленно укладывал в свой потрепанный чемо-

данчик носки, рубашку, мыло, а сам все силился

вспомнить: что я забыл самое главное? Что-то очень

ценное, интересное и важное, и я никак не могу вспом-

нить, что же. Потом вспомню, да будет поздно…

Вдруг мне почудилось, что Захар Захарыч при-

стально и зорко следит за мной. Я молниеносно обер-

нулся. Он спал по-прежнему, подложив под щеку ла-

донь; седые волосы его казались серыми на бело-

снежной наволочке.

Было очень тихо. Я перевел дыхание, оглядел ком-

нату, оглядел свою кровать. И тут словно светом про-

низало память: мысль, радостная оттого, что вспом-

нил наконец, и мерзкая, неприятная оттого, что вспом-

нил именно то, что я старался забыть.

Шишка! Кедровая шишка, покрупнее, на камин…

Да… Шишка…

Я сел на кровать.

И тут я увидел, что Захар Захарыч не спит. Он по-

92

тянулся, спустил босые жилистые ноги на пол, слад-

ко зевнул. Я захлопнул крышку чемодана.

— Наводишь порядок? — простодушно спросил

старик.— Это хорошо… Ты не помнишь, у нас селед-

ка осталась? Что-то соленого захотелось.

Видел он или нет? Впрочем, какое мне дело, мне

все равно.

А Захарычу хотелось поболтать.

— Ну, как работка на стройке? — спросил он, под-

саживаясь к столу и добывая селедку.— Привык уже,

нет? Домой не тянет?

— М-м… («Видел! Потому и спрашивает!»)

— Это всегда. Тянет. Вот поверишь, Толя, я, когда

сюда впервые попал, бежать хотел. Тогда еще ни черта

не было: болото, слякоть, грязища, лихорадка — ах,